Век Вольтера: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Если иррелигиозность способствовала моральной распущенности высшего класса, то бедность вместе с природным беззаконием людей порождала моральный хаос среди низших слоев Парижа. Ученый Лакруа подсчитал, что «опасные личности, нищие, бродяги, воры, мошенники всех мастей, составляли, пожалуй, шестую часть населения»;58 И мы можем предположить, что среди городской бедноты, как и среди богачей, прелюбодеяние усугубляло тяжкий труд. Процветала преступность всех видов, от карманников в Париже до разбойников на дорогах. В Париже была организованная полиция, но она не могла справиться с преступностью и иногда довольствовалась частью добычи.59 В 1721 году военному министерству наконец удалось арестовать Картуша, Джека Шеппарда Франции, и собрать пятьсот членов его банды, из-за которой на дорогах было небезопасно даже королям. Только крестьянство и средние классы поддерживали моральную стабильность французской жизни.

Но в парижском дворянстве, в плавучем дворянстве города, в приверженцах литературы и искусства, в финансистах и аббатах-благодетелях моральные заповеди казались совершенно забытыми, а о христианстве вспоминали лишь в воскресные светские часы. Двойные стандарты, призванные защитить наследование имущества, сделав неверность жены гораздо более тяжким преступлением, чем неверность мужа, остались позади, когда жена приехала в Париж или Версаль; там жена, ограничивающаяся благосклонностью мужа, считалась старомодной; там женщины соперничали с мужчинами в завязывании и развязывании узлов. Брак был принят для сохранения семьи, ее имущества и имени; но за пределами этого, по нравам того времени и сословия, ни от мужа, ни от жены не требовалось верности.60 В Средние века считалось, что брак приводит к любви; теперь же брак так же редко приводил к любви, как и любовь к браку; и даже в супружеской измене было мало притворства любви. Однако то тут, то там среди калейдоскопической толпы мелькала верная пара, как смелое исключение: герцог и герцогиня Сен-Симон, граф и графиня Тулузские, мсье и м-м де Люинь, мсье и м-м де Поншартрен, мсье и м-м де Бель-Исль. Многие безрассудные жены превратились в сдержанных и образцовых бабушек. Некоторые, чье очарование износилось с течением времени, удалились в уютные монастыри и стали распространять благотворительность и мудрость.

Одной из самых предприимчивых женщин эпохи Регентства была Клодин Александрин де Тенсин. Она вышла из женского монастыря в возрасте тридцати двух лет, и ее захлестнула головокружительная череда связей. У нее были оправдания: ее отец был успешным бабником, а также председателем парламента Гренобля; ее мать была взбалмошной кокеткой, а сама Клодин осознавала, что ее красота так и зудит, чтобы ее продали. Ее старшая сестра мадам де Гроле была менее распутной; в своей предсмертной исповеди в возрасте восьмидесяти семи лет она объяснила: «Я была молода, я была красива; мужчины говорили мне это, и я им верила; догадайтесь об остальном».61 Старший брат Клодины Пьер принял священный сан и через множество женщин пробился к кардинальской шапке и архиепископству Лиона. Чтобы сэкономить на приданом, отец Клодин отдал ее в монастырь в Монфлери. Там она провела в неохотном благочестии шестнадцать лет. В 1713 году, в возрасте тридцати двух лет, она сбежала и спряталась в комнате шевалье Дестуша, артиллерийского офицера, с помощью которого она стала (1717) матерью философа д'Алембера. Не предвидя появления в младенчестве «Энциклопедии», она выставила его на ступенях церкви Сен-Жан-ле-Ронд в Париже. Она перешла к Мэтью Приору, лорду Болингброку и Марку Рене де Вуайе д'Аржансону, а затем бросилась в воду — якобы после того, как приняла позу обнаженной статуи62-в объятия самого регента. Ее пребывание там было недолгим; она попыталась трансформировать свои ласки в благодеяние для любимого брата; Филипп ответил, что ему не нравятся девицы, которые говорят о делах между простынями;63 Он приказал закрыть для нее свои двери. Она взяла себя в руки и покорила Дюбуа. Мы еще встретимся с ней.

В этом моральном потоке некоторые парижанки продолжали следовать характерной французской добродетели — собирать в салонах титулы, ум и красоту. Самое изысканное столичное общество собиралось в архитектурном великолепии Отеля де Сюлли; сюда приходили государственные деятели, финансисты, поэты — Фонтенель в свои тихие шестьдесят, Вольтер в свои дерзкие двадцать. Более легкомысленная группа собралась в Буйонском отеле, что Лесаж запечатлел в один гневный момент: приглашенный читать там свою пьесу «Туркарет» и пришедший с опозданием, он был надменно упрекнут герцогиней: «Из-за вас мы потеряли час»; он ответил: «Я заставлю вас выиграть вдвое больше времени», и покинул дом.64 Мы уже отмечали салон госпожи дю Мэн в Ссо. Маргарита Жанна Кордье де Лонэ, которая должна была стать баронессой де Стааль, служила герцогине в качестве фрейлины и написала яркие «Мемуары» (опубликованы в 1755 году), описывающие комедии, представления, праздники и маскарады, которые оставляли мало места для беседы среди развлечений в Ссо.

Но в салоне, который Анна Тереза де Курсель, маркиза де Ламбер, устраивала в отеле Невер (ныне Национальная библиотека), преобладали разговоры. Богатая, но строгая, она продолжила в период буйного Регентства строгие и величественные манеры, характерные для упадка Людовика XIV. Она не поощряла игру в карты, шахматы, даже музыку; она была за интеллект. Как и маркиза дю Шатле, она интересовалась наукой и философией, и иногда (по словам Вольтера) говорила выше своей головы; но голова была красивой и титулованной, что заставляло шипеть любую метафизику. Каждый вторник у нее собирались ученые и аристократы, каждую среду — писатели, художники и ученые, в том числе Фонтенель, Монтескье и Мариво. На ее собраниях саванты читали лекции, авторы — свои готовящиеся книги, создавались литературные репутации; из этого bureau d'esprit, или министерства ума, эта щедрая и амбициозная хозяйка провела несколько успешных кампаний по введению своих протеже во Французскую академию. Она была одной из сотен любезных, культурных, цивилизованных женщин, которые делают историю Франции самой увлекательной историей в мире.

VI. ВАТТО И ИСКУССТВО

Революция в искусстве отразила изменения в политике и морали. После краха империалистической политики Людовика XIV в войне за испанское наследство (1702–13) дух Франции переключился с блеска славы на удовольствия мира. Настроение того времени не требовало новых церквей, большее применение находили городские особняки, такие как Отель Матиньон и Дворец Бурбонов (1721–22). Если не считать таких архитектурных необъятностей, жилища и комнаты стали меньше, но их убранство было более тонким и изысканным. Барокко стало переходить в рококо: I То есть стиль неправильных форм и обильного орнамента перешел в почти хрупкое изящество, переходящее в игривую и неисчислимую фантазию. Восторг от изысканной отделки, ярких красок и удивительных эволюций дизайна стал отличительной чертой стиля Régence. Классические ордера исчезли под игрой изящных изгибов, углы были скрыты, молдинги щедро украшены резьбой. Скульптура отказалась от олимпийского величия Версаля в пользу более мелких форм с грациозным движением и эмоциональной привлекательностью. Мебель избегала прямых углов и прямых линий и была нацелена скорее на комфорт, чем на достоинство. Появилось siège à deux, кресло для двоих, предназначенное для друзей и влюбленных, испытывающих пафос расстояния. Чарльз Крессент, главный краснодеревщик регента, основал стиль Регентства, создав стулья, столы, письменные столы и бюро, сверкающие перламутровым маркетри и сияющие сознательной любовью.

Сам Филипп по своей личности, манерам и вкусам символизировал переход к рококо. Перенеся правительство из Версаля в Париж, он перенес искусство из классической трезвости Людовика XIV в более легкий дух столицы, а богатство буржуазии направил на покровительство искусству. Он был меценатом по должности и par excellence; он был богат сам по себе и хорошо платил. В его вкусе были не грандиозность и масштабность, не традиционные живописные темы религии, легенды, или истории, а мелкие шедевры совершенной работы, манящие пальцы и открывающие глаза: шкатулки с драгоценностями, серебряные сосуды, золотые чаши, причудливые шинуазри, картины с изображением роскошных женщин, одетых с натуры Рубенсом или Тицианом, или колышущихся в роскошных одеяниях Веронезе. Его художественная коллекция в Пале-Рояле была открыта для всех ответственных посетителей; она могла бы соперничать с любой другой коллекцией, если бы не его любовницы, которые просили и принимали. Художники приходили в его комнаты, чтобы учиться и копировать, а Филипп отправлялся в их мастерские, чтобы наблюдать и учиться. С Шарлем Антуаном Койпелем, своим главным художником, он говорил с характерной вежливостью и скромностью: «Я счастлив и горд, месье, что получаю ваши советы и пользуюсь вашими уроками».65 Он был бы высокоцивилизованным человеком, если бы не страдал от жажды и неконтролируемого восприятия красоты.

Качество эпохи наиболее ярко проявилось в живописи. Освобожденные регентом и новыми покровителями, художники Ватто, Патер, Ланкре и Лемуан отбросили правила, установленные Ле Брюном в Королевской академии изящных искусств. Они охотно откликнулись на спрос на картины, которые отражали бы тягу регента к красоте и удовольствиям, живую грацию женщин Регентства, теплые цвета мебели и портьер Регентства, веселые вечеринки в Булонском лесу, игры и маскарады при дворе в Ссо, изменчивые нравы актеров, актрис, примадонн и танцовщиц. Языческая мифология заменила мрачные истории о мрачных святых; странные фигуры из Китая, Турции, Персии или Индии позволили освобожденному уму свободно блуждать в экзотических мечтах; идиллические пасторали заменили героические «истории»; портреты покупателей заменили подвиги королей.

Некоторые художники, прославившиеся еще при Людовике XIV, продолжали процветать и в эпоху Регентства. Антуан Койпель, украсив Версаль в правильном стиле старого двора, написал в Пале-Рояле дам в манящем неглиже. Николя де Ларжильер, которому было уже пятьдесят девять, когда умер Великий Монарх, продолжал жить еще тридцать лет; он висит в гордости и парике, с женой и дочерью, в неисчерпаемом Лувре. Александр Франсуа Депортес, умерший в возрасте восьмидесяти двух лет в 1743 году, писал просторные пейзажи, такие как «Пейзаж острова Франция» в музее Компьеня. Франсуа Лемуан, покончивший с собой в сорок девять лет (1737), благочестиво украсил церковь Сен-Сюльпис, а затем согрел салон Эркюля в Версале сладострастными формами, которые унаследует Буше. А Клод Жилло, художник по декорациям и костюмам для сцены, гравер пейзажей и театральных постановок, ввел в моду тот самый стиль «Шампанских праздников», который мы связываем с его учеником Антуаном Ватто.

Антуан был фламандцем, родился в семье плиточника в Валансьене (1684). Фламандское влияние сначала сформировало его — картины Рубенса, Остаде и Теньера, и обучение у местного художника Жака Жерена. Когда Жерен умер (1702), Ватто отправился в Париж без гроша в кармане. Он зарабатывал на хлеб, помогая живописцу на сцене, а затем работая на фабрике, которая занималась оптовой продажей небольших портретов и набожных картин. Его зарплата составляла три франка в неделю плюс достаточно еды, чтобы поддерживать его жизнь и позволить ему заболеть туберкулезом. В нем горел еще один жар — жажда величия и славы. Вечера и праздники он посвящал рисованию людей и мест с натуры. Один из таких эскизов пришелся по душе Жилло, который писал панно для Итальянской комедии; он пригласил Ватто присоединиться к нему. Антуан приехал и влюбился в актеров; он написал эпизоды из их суматошной жизни, их безрассудные изменчивые любви, их игры и пикники, их буйную панику, когда госпожа де Ментенон, оскорбленная их сатирой, ограничила их пантомимой. Ватто запечатлел пафос их неустойчивости, комические выражения их лиц, складки их странных костюмов; он придал этим картинам сверкающую фактуру, которая, возможно, вызвала некоторую ревность у Жилло. Как бы то ни было, мастер и ученик поссорились и расстались, и Антуан перешел в мастерскую Клода Одрана в Люксембурге. Там он с трепетом изучал живописный апофеоз Марии де Медичи, написанный Рубенсом; в садах он находил виды деревьев и облаков, которые манили его карандаш или кисть.

Это были горькие годы, когда французские мальчики спешно отправлялись на одно поле боя за другим в долгой войне за испанское наследство. Их гибель должным образом предварялась патриотическими парадами и патетическими прощаниями; Ватто описал их в «Отъезде войск» с такой тонкостью чувств и техники, что Одран в свою очередь забеспокоился, что его превзойдут. Надеясь получить Римскую премию, Антуан в 1709 году участвует в конкурсе Королевской академии живописи и скульптуры; он получает лишь второй приз, но в 1712 году Академия принимает его в свои ряды. После многих незначительных попыток он достиг вершины своей карьеры с картиной «Отплытие на Китеру» (1717), которая сейчас является одним из самых ценных сокровищ Лувра. Весь Париж рукоплескал ему; восхищенный регент сделал его официальным художником короля, а герцогиня де Берри поручила ему украсить свой замок Ла-Муэтт. Он работал лихорадочно, словно зная, что жить ему осталось всего четыре года. Антуан Кроза, соперничавший с самим Филиппом в качестве мецената, предложил Ватто пансион и постель в своем роскошном отеле; там молодой Антуан изучал лучшую коллекцию, собранную частным лицом. Для Кроза он написал четыре декоративных панно «Времена года». Вскоре, неудовлетворенный роскошью, он переезжает с места на место, даже в Лондон (1719); но угольная пыль и туман заставляют его вернуться в Париж, где он некоторое время живет у торговца картинами Герсена. Для него Антуан за восемь утренних часов написал две стороны вывески, изображающей модных парижан, рассматривающих картины в магазине; над непринужденным реализмом тонкие складки женского платья отливают мерцающим светом, характерным для Ватто. С каждым днем его мучительный кашель становился все сильнее. Надеясь, что сельский воздух поможет ему, он снял дом в Ногене, недалеко от Венсена. Там, в объятиях Герсена и церкви, он и умер (18 июля 1721 года), в возрасте тридцати семи лет.

Долгая болезнь отразилась на его характере и искусстве. Худой и болезненный, нервный и неуверенный, легко утомляемый, редко улыбающийся и редко веселый, он не допускал печали в свое искусство и рисовал жизнь такой, какой ее видели его желания — панораму оживленных актеров и прелестных женщин, оду тоскливой радости. Слишком хрупкий для чувственности, он сохранил среди разнузданности Регентства благопристойность нравов, что отразилось на характере его работ. Он написал несколько обнаженных натур, но они не таили в себе плотских соблазнов; в остальном его женщины были одеты в сияющие костюмы, проходя на цыпочках через прихожие любви. Его кисть колебалась между превратностями актерской игры, ритуалами ухаживания и калейдоскопом неба. Он одел L'Indifférent66 в самые дорогие и лаковые одеяния, какие только можно себе представить. Он изобразил «Французских комедиантов67 в драматической сцене, а итальянский актер Джузеппе Балетти в роли клоуна Жиля68 в коричневом костюме и белых панталонах. Он удивил гитариста69 в настроении амурной меланхолии, и увидел Музыкальную вечеринку70 зачарованного игрой на лютне. Он разместил свои фигуры на мечтательных фонах с игривыми фонтанами, качающимися деревьями и скользящими облаками, с языческой статуей, перекликающейся с Пуссеном, как в «Празднике любви71 или «Елисейские поля».72 Он любил женщин на робком расстоянии, со всей страстью слишком слабого для ухаживания человека; его трогали не столько уютные очертания, сколько блеск их волос и извилистый поток их одеяний. На их одежду он бросал все чары своих красок, словно зная, что благодаря таким одеяниям женщина стала тайной, породившей, помимо человечества, половину остроумия, поэзии и обожания мира.

Так он излил дух в своей самой известной картине — «Посылка к Китеру», где изящные женщины, поддавшись мужскому возбуждению, отправляются со своими придворными на остров, где, по преданию, находился храм Венеры, вышедшей, капая красотой, из моря. Здесь мужчины почти затмевают дам великолепием своих нарядов; но что очаровало Академию, так это нависающее величие деревьев и снежный гребень далекого острова, оттененный солнцем и трогательными облаками. Ватто так понравилась эта тонкая тема, что он написал ее в трех вариациях. В ответ на это Париж выбрал Ватто, чтобы тот передал цвета эпохи Регентства, чтобы он воспевал удовольствия жизни при режиме, который умрет так же быстро, как и проведет свою молодость. По официальному титулу он стал peintre des fêtes galantes, художником городских влюбленных, пасторально пикникующих в безмятежной сельской местности, смешивая Эроса и Пана в единственной религии эпохи. Дыхание меланхолии проходит над этими, казалось бы, беззаботными сценами; эти податливые сильфиды не могли бы быть такими нежными, если бы не знали страданий или не догадывались о краткости обожания. В этом и заключается качество Ватто — тонко передавать прекрасные моменты, которые должны пройти.

Он умер слишком рано, чтобы насладиться своей славой. После его смерти знатоки открыли для себя его рисунки, и некоторые предпочли их его картинам, потому что здесь мел или карандаш достигали такой тонкости деталей рук и волос, таких нюансов в глазах, позах и флиртующих веерах, которые никогда не удавалось раскрыть маслом.73 Парижские женщины стали особенно любить себя, как это было видно в тоске мертвого художника; бомонд одевался а-ля Ватто, гулял и отдыхал а-ля Ватто, украшал свои будуары и салоны, как это было в формах и цветах его видения. Стиль Ватто вошел в дизайн мебели, в сельские мотивы декора и воздушные арабески рококо. Художники, такие как Ланкре и Патер, переняли специализацию Ватто и изобразили на своих полотнах «Шампанские праздники», «Галантные беседы», «Мюзиклы в парке», «Танцы на зелени», «Признания в вечности любви». Половина живописи Франции на протяжении последующих ста лет была связана с воспоминаниями о Ватто. Его влияние продолжалось через Буше, Фрагонара, Делакруа и Ренуара, а импрессионисты нашли в его технике наводящие на размышления предвестия своих теорий света, тени и настроения. Он был, по словам очарованного Гонкуров, «великим поэтом восемнадцатого века».74

VII. АВТОРЫ

В условиях легкой морали и терпимости Регентства литература процветала, а ересь обрела опору, которую уже никогда не теряла. Театры и опера оправились от неодобрительных взглядов покойного короля и госпожи де Ментенон; Филипп или кто-то из его домочадцев почти каждый вечер посещал Оперу, Оперу-Комик, Театр Франсе или Театр итальянцев. Театр Франсе, сохранив Корнеля, Расина и Мольера, открыл свою сцену для свежих пьес, таких как «Эдип» Вольтера, в которых звучал голос новой, бунтарской эпохи.

За исключением Вольтера, величайшие писатели этого периода были консерваторами, сформировавшимися под властью Великого монарха. Ален Рене Лесаж, родившийся в 1668 году, по духу и стилю принадлежал к семнадцатому веку, хотя и прожил до 1747 года. Получив образование у иезуитов в Ванне, он приехал в Париж и изучал право — его любовница оплачивала его обучение.75 После того как он достаточно послужил сборщиком налогов, чтобы возненавидеть финансистов, он взялся содержать жену и детей за счет написания книг; он мог бы умереть с голоду, если бы добрый аббат не выплачивал ему пенсию в размере шестисот ливров в год. Он перевел несколько пьес с испанского, а также продолжение «Дон Кихота» Авельянеды. Вдохновившись пьесой Велеса де Гевары «Хромой дьявол» (El diablo cojuelo), он затронул счастливую жилку в пьесе «Дьявол-боец» (1707), в которой изобразил коварного демона Асмодея, сидящего на вершине парижской башни, поднимающего крыши по своему желанию с помощью волшебной палочки и открывающего своему другу частную жизнь и нелицензионные любовные отношения ничего не подозревающих жителей. В итоге получился захватывающий рассказ о гнусных схемах, лицемерии, пороках и приспособлениях человечества. Одна дама, застигнутая врасплох мужем в постели с камердинером, решает сразу дюжину проблем, крича, что ее насилуют; муж убивает камердинера, дама спасает и добродетель, и жизнь, а мертвецы не рассказывают сказок. Почти все бросились покупать или одалживать книгу, радуясь тому, что другие люди разоблачены; «два придворных сеньора, — пишет Journal de Verdun за декабрь 1707 года, — сражались, шпага в руке, в лавке Барбена, чтобы заполучить последний экземпляр второго издания».76 Сент-Бёв нашел почти олицетворение эпохи в замечании Асмодея о брате-демоне, с которым он поссорился: «Мы обнялись, и с тех пор мы смертельные враги».77

Два года спустя Лесаж достиг почти уровня Мольера, написав комедию, сатирическую по отношению к финансистам. Некоторые из них заранее узнали о «Туркаре» и пытались помешать его постановке; в одной истории, вероятно, легендарной, они предложили автору 100 000 франков за отказ от пьесы;78 Дофин, сын Людовика XIV, приказал ее поставить. Туркарет — подрядчик-купец-ростовщик, живущий в роскоши среди нищеты войны. Он щедр только к своей любовнице, которая пускает ему кровь так же щедро, как он пускает кровь людям. «Я дивлюсь ходу человеческой жизни, — говорит камердинер Фронтин, — мы срываем кокетку, кокетка пожирает человека дела, человек дела грабит других, и все это составляет самую увлекательную цепь злодеяний, какую только можно себе представить».79

Возможно, сатира здесь несправедлива и носит оттенок мести. В самом знаменитом из французских романов XVIII века Лесажу удалось изобразить более сложный характер, причем с большей объективностью. Следуя испанским образцам, «Приключения Жиля Бласа де Сантильяна» в стиле пикарески проходят через мир бандитизма, попоек, похищений, соблазнений и политики, в котором ловкость — высшая добродетель, а успех прощает все. Гил начинает невинным юношей, нежным от идеалов и человеколюбия, но доверчивым, болтливым и тщеславным. Он попадает в плен к разбойникам, присоединяется к ним, учится их искусствам и приемам, переходит от них к испанскому двору и служит герцогу Лерме в качестве помощника и сводника. «До того как я оказался при дворе, моя натура была сострадательной и милосердной; но нежность сердца — немодная слабость там, и мое стало тверже любого кремня. Здесь была прекрасная школа для исправления романтических чувств дружбы».80 Он отворачивается от родителей и отказывается им помогать. Удача его подводит, его сажают в тюрьму, он решает исправиться; его отпускают, он уезжает в деревню, женится и старается быть добропорядочным гражданином. Найдя это невыносимой скукой, он возвращается ко двору и его кодексу. Его посвящают в рыцари, он снова женится и удивляется добродетели своей жены и счастью ее детей, отцом которых «я благочестиво считаю себя».81

Жиль Блас стал любимым романом французских читателей, пока «Отверженные» (Les Misérables, 1862) Гюго не бросили вызов его размерам и превосходству. Лесаж так любил свою книгу, что растянул ее на двадцать лет своей жизни. Первые два тома вышли в 1715 году, третий — в 1724-м, четвертый — в 1735-м; и, как в «Дон Кихоте» Сервантеса, последний был так же хорош, как и первый. Он финансировал свою старость, сочиняя маленькие комедии для популярного Театра ярмарки, а в 1738 году выпустил еще один роман, Le Bachelier de Salamanque, снабдив книгу неосознанными кражами в манере того времени. К сорока годам он почти оглох, но мог слышать с помощью трубы; счастливчик, который мог по желанию закрыть уши, как мы закрываем глаза. Под конец жизни он утратил способность пользоваться своими способностями, «за исключением середины дня», так что, по словам его друзей, «его разум, казалось, восходил и заходил вместе с солнцем».82 Он умер в 1747 году, на восьмидесятом году жизни.

Жиль Блас» Лесажа сегодня находит меньше читателей, чем «Мемуары» Луи де Рувруа, герцога де Сен-Симона. Герцога сейчас никто не любит, потому что ему не хватало скромности, чтобы скрыть свое тщеславие. Он никогда не забывал, что является одним из герцогов и пар Франции, стоящих по своему величию только после самой королевской семьи; он никогда не простил Людовику XIV ни того, что тот предпочел буржуазную компетентность благородной посредственности в управлении государством, ни того, что королевские бастарды оказались впереди «герцогов и пэров» в ритуалах двора и престолонаследия. 1 сентября 1715 года он сообщает нам,

О смерти короля я узнал сразу после пробуждения. Сразу же после этого я отправился засвидетельствовать свое почтение новому монарху. Затем я отправился к господину герцогу д'Орлеану; я напомнил ему о данном им обещании, что он позволит герцогам не снимать шляпы, когда от них потребуют голоса.83

Он искренне любил регента, служил ему в Государственном совете, наставлял его на умеренность в любовницах, утешал в утратах и поражениях. На протяжении пятидесяти лет он был близок к событиям, а в 1694 году начал записывать их — с точки зрения своего сословия — от собственного рождения в 1675 году до смерти регента в 1723 году. Сам он дожил до 1755 года в преклонном возрасте. Маркиза де Креки записала его как «старого больного ворона, сжигаемого завистью и пожираемого тщеславием».84 Но она тоже писала мемуары и не могла смириться с его упрямым продолжением.

Болтливый герцог всегда был пристрастен, часто несправедлив в своих суждениях, иногда небрежно относился к хронологии,85 иногда сознательно ошибался в своих отчетах;86Он игнорировал все, кроме политики, и то и дело терялся в бесполезных сплетнях об аристократии; но его двадцать томов — это подробные и драгоценные записи, сделанные наблюдательным и проницательным глазом и беглым пером; они позволяют нам увидеть госпожу де Ментенон, Фенелона, Филиппа д'Орлеана и Сен-Симона почти так же ярко, как Бурриенн позволяет нам увидеть Наполеона. Чтобы дать свободу своим предрассудкам, он старался держать свои мемуары в тайне и запретил их публикацию в течение столетия после своей смерти. Ни один из них не попал в печать до 1781 года, многие — не ранее 1830 года. Из всех мемуаров, освещающих историю Франции, эти занимают непревзойденное место.

VIII. НЕВЕРОЯТНЫЙ КАРДИНАЛ

Если верить Сен-Симону, то карьера Гийома Дюбуа опровергла самые вдохновляющие максимы нашей юности. У него были все пороки и все успехи, кроме успехов времени. Послушайте Сен-Симона еще раз о его коллеге по совету:

Ум его был самого заурядного рода; знания — самые заурядные; способности — нулевые; наружность — как у хорька, педанта; разговор — неприятный, рваный, всегда неопределенный; лживость написана на его чертах….. Для него не было ничего святого…. Он презирал веру, обещания, честь, честность, правду; с удовольствием смеялся над всеми этими вещами; был в равной степени сладострастен и амбициозен….. При всем этом он был мягок, уступчив, податлив, льстец, фальшивый поклонник, принимающий любые обличья с величайшим удобством….. Его суждения… были невольно кривыми….. При таких недостатках удивительно, что единственным мужчиной, которого он смог соблазнить, был господин герцог д'Орлеан, обладавший таким большим умом, таким уравновешенным рассудком, таким ясным и быстрым восприятием характера87

— что должно было заставить кислого автора усомниться в проницательности его ревности. Однако мы должны признать, что Дюкло согласен с Сен-Симоном.88

Дюбуа шел шестидесятый год, когда регентство передало ему власть. Он немного обветшал, пережив несколько венерических заболеваний,89 Но он смог развлечь мадам де Тенсин, когда она выпала из объятий Филиппа. В любом случае, он должен был обладать некоторой интеллектуальной хваткой, поскольку довольно хорошо управлял иностранными делами. Он взял толстую взятку от Британии, чтобы сделать то, что, по его мнению, было хорошо для Франции. Уиги в Англии и император Карл VI в Австрии замышляли расторгнуть Утрехтский договор и возобновить войну против Франции. Филипп V, не довольствуясь испанским троном, жаждал стать королем Франции и считал, что заключение союза с Англией расчистит ему дорогу. Если Англия, Испания, Австрия и Австрийские Нидерланды («Бельгия») объединятся в еще один Большой союз, старое окружение Франции снова восстанет, и вся политика и победы Ришелье и Людовика XIV будут аннулированы. Чтобы предотвратить такой союз, Дюбуа и Филипп 4 января 1717 года подписали соглашение с Англией и Соединенными провинциями («Голландией»). Это было благом для Франции, для европейского баланса сил и для Британии; ведь если бы Франция и Испания объединились под одной крышей, их объединенные флоты бросили бы вызов контролю Англии над морями. Это также было благом для новой и неуверенной ганноверской монархии в Англии, поскольку Франция теперь была обязана не оказывать никакой помощи претендентам Стюартов на английскую корону.