Век Вольтера: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

По мере распространения фабрик и капитализма отношение рабочего к своему труду менялось. Он больше не владел инструментами своего ремесла, не определял часы и условия своего труда. Он имел лишь незначительную долю в определении уровня своего заработка или качества продукции. Его мастерская больше не была прихожей его дома; его промышленность больше не была частью его семейной жизни. Его работа больше не была гордым созданием изделия на всех его стадиях; она стала, в результате разделения труда, которое так впечатлило Адама Смита, безличным и утомительным повторением некоторой части процесса, конечный продукт которого больше не выражал его мастерство; он перестал быть ремесленником и стал «рукой». Его заработная плата устанавливалась голодом мужчин, конкурирующих за работу с женщинами и детьми. Как шахтер он получал в среднем один шиллинг шесть пенсов в день; как строительный рабочий — два шиллинга; как водопроводчик — три шиллинга; эти ставки мало менялись в период с 1700 по 1770 год.13 Мужчине-ткачу в 1750 году платили шесть шиллингов в неделю; женщине-ткачу — пять шиллингов шесть пенсов; ребенку — два шиллинга шесть пенсов. Женщины-прядильщицы получали от двух до пяти шиллингов в неделю; девочки от шести до двенадцати лет зарабатывали от одного шиллинга до одного шиллинга шесть пенсов.14 Цены, однако, были низкими и оставались стабильными до 1760 года.15 Иногда добавлялось пособие на хлеб и пиво на работе, а большинство шахтеров получали бесплатный уголь.

Работодатели утверждали, что их работники не заслуживают большего, поскольку пристрастились к лени, пьянству, ненадежности и нерелигиозности. Единственный способ сделать рабочих умеренными и трудолюбивыми, утверждал один из работодателей (1739 г.), — это «поставить их перед необходимостью трудиться все время, которое они могут выделить для отдыха и сна, чтобы добыть необходимые для жизни вещи».16 «У бедняков, — говорил один писатель в 1714 году, — нет ничего, что могло бы побудить их быть полезными, кроме их нужд, которые благоразумие облегчает, но глупость лечит».17 Нормальный рабочий день составлял от одиннадцати до тринадцати часов шесть дней в неделю; длинный отрезок времени разгружался на полтора часа для приема пищи, но те, кто задерживался во время еды, лишались четверти дневного жалованья.18 Работодатели жаловались, что их работники прекращают работу, чтобы посетить ярмарки, призовые бои, повешения или поминки. Чтобы защититься от этих и других нарушений, работодатели предпочитали иметь поблизости резерв безработных, к которому они могли бы прибегнуть в экстренных случаях или в периоды повышенного спроса.19 Когда наступало время спада, рабочих увольняли и оставляли жить за счет кредитов местных торговцев.

Постепенно в городах формировался зависимый пролетариат. Старый закон Эдуарда VI запрещал объединения рабочего класса, и этот запрет был возобновлен парламентом в 1720 году. Но подмастерья, то есть поденщики, продолжали объединяться и обращались в парламент с требованием повышения зарплаты; эти объединения подмастерьев, а не гильдии, стали предшественниками профсоюзного движения, которое сформировалось в Англии в конце XVIII века. В 1756 году по обращению текстильщиков Глостершира Палата общин предписала мировым судьям поддерживать установленный законом минимальный размер оплаты труда и не допускать снижения заработной платы в промышленности; но через год это предписание было отменено, и парламент принял политику, согласно которой спрос и предложение труда определяли размер заработной платы.20 Началась эпоха «свободного предпринимательства» и laissez-faire.

Развитие экономики зависело от совершенствования коммуникаций и транспорта. Преимущество Англии заключалось в ее береговой линии и реках; половина населения жила в пределах разумной доступности от моря и могла использовать его для перевозки товаров; реки уходили далеко вглубь страны, обеспечивая естественные водные пути. Но состояние английских дорог было постоянной болью в жизни англичан. Их почва была мягкой, зимой колеи были твердыми и глубокими, многие из них превращались в ручьи во время весенних или летних дождей или в такие вязкие грязи, что кареты приходилось вытаскивать с помощью дополнительных упряжек лошадей или волов, а пешим путешественникам приходилось уходить в соседние поля или леса. Только после того, как в 1745 году Бонни Принц Чарли провел своих мятежных шотландцев на юг до Дерби, поскольку состояние дорог помешало королевским войскам, посланным против него, правительство в военных целях приняло решение построить систему поворотных дорог, «пригодных для проезда войск, лошадей и карет в любое время года».21 (1751). Однако разбойники по-прежнему преследовали дороги, а стоимость перевозок была высокой.

Те, кто мог себе это позволить, путешествовали на лошадях или в частных каретах. В дальних поездках они могли нанять свежих лошадей на «постах» (т. е. местах) по пути следования; такие «почтовые дома» были по всей Западной Европе. Слово «пост» стало применяться к передаче почты, потому что в таких пунктах разносчики могли доставить или забрать почту и сменить лошадей; по такой системе они могли преодолеть 120 миль в день. Несмотря на это, Честерфилд жаловался (1749 г.), что «наши письма доходят, в лучшем случае, нерегулярно, а зачастую и вовсе пропадают».22 Он считал «необыкновенным усердием» то, что письмо из Вероны дошло до Лондона за восемь дней. Большинство путешествий совершалось на дилижансах, запряженных двумя или четырьмя лошадьми, с водителем и вооруженной охраной снаружи и шестью пассажирами внутри. Кареты отправлялись из Лондона по регулярному расписанию два или три утра в неделю в крупные города южной Англии; их скорость составляла в среднем семь миль в час, а путь от Лондона до Ньюкасла занимал шесть дней.

Внутренняя торговля, затрудненная дорогами, оставалась живописно примитивной. Оптовый торговец обычно сопровождал вьючных лошадей, которые перевозили его товары из города в город; а разносчики торговали своими товарами от дома к дому. Магазины отличались от жилых домов главным образом красочными вывесками; товары хранились внутри, и, как правило, витрин не было. Почти каждый магазин был универсальным; «галантерейщик» продавал одежду, лекарства и железные изделия; бакалейщик назывался так потому, что торговал оптом; «бакалейщик» Генри Ковард продавал все — от сахара до гвоздей. В каждом городе был рыночный день, когда, если позволяло небо, купцы выставляли образцы своих товаров. Но великими центрами внутренней торговли были ежегодные ярмарки, проводившиеся в Лондоне, Линне, Бостоне, Гейнсборо, Беверли и, прежде всего, в Стоурбридже. Там каждый август и сентябрь формировался настоящий город со своей администрацией, полицией и судами; там можно было найти почти все товары английской промышленности, и производители со всего острова встречались, чтобы сравнить цены, качество и беды.

Иностранная торговля расширялась, ведь Британия властвовала на волнах. В первой половине века экспорт увеличился более чем в два раза по стоимости и количеству; тоннаж судов, выходящих из английских портов, вырос с 317 000 в 1700 году до 661 000 в 1751 году и 1 405 000 в 1787 году.23 Ливерпуль удваивал свои размеры и доки каждые двадцать лет. Импорт прибывал из сотни стран, чтобы пощекотать капризы или желудки богачей, или украсить туалетный столик миледи пленительными туалетными принадлежностями. Ост-Индская компания получала такие прибыли, покупая дешево в Индии и продавая дорого в Европе, что завлекла в число своих акционеров пятнадцать герцогов и графов, двенадцать графинь, восемьдесят два рыцаря и двадцать шесть священнослужителей и врачей.24 Аристократия в Англии не воротила нос от коммерции, как во Франции, а помогала финансировать ее и участвовала в ее процветании. Вольтер, принадлежавший к среднему классу, был в восторге от того, что английские дворяне проявляли активный интерес к торговле. «Только потому, что англичане занялись торговлей, — говорил он Франции в 1734 году, — Лондон превзошел Париж и по размерам, и по числу жителей, и что Англия может иметь двести военных кораблей и субсидировать союзных королей».25

Крупные купцы теперь соперничали по богатству и власти со старой землевладельческой аристократией, определяя внешние отношения, разжигая и финансируя войны за рынки, ресурсы и торговые пути. Купцы, управлявшие английской торговлей сахаром, табаком и рабами, контролировали жизнь Бристоля; грузоотправители правили Ливерпулем, владельцы угольных предприятий господствовали в Ньюкасле. Богатство купца сэра Джозайи Чайлда, владевшего акциями Ост-Индской компании на сумму 50 000 фунтов стерлингов, равнялось богатству многих лордов; его сады в Ванстеде были одной из знаменитых достопримечательностей Англии. «В большинстве стран Европы, — писал Хьюм в 1748 году, — семейное, то есть наследственное, богатство, отмеченное титулами и знаками от государя, является главным источником отличия. В Англии больше внимания уделяется нынешней роскоши».26 Между высшим и средним классами происходил значительный осмос: дочери богатых купцов выходили замуж за сыновей земельной знати, сыновья купцов покупали поместья у обедневших аристократов, дворяне занимались торговлей, юриспруденцией и управлением. Аристократия переходила в плутократию; деньги заменяли родовитость как титул на власть.

Европейские банкиры теперь предоставляли практически все финансовые услуги. Они принимали вклады, защищали их от пожаров и краж, организовывали платежи между вкладчиками, просто переводя деньги со счета одного на счет другого, и выпускали банкноты, погашаемые золотом или серебром по первому требованию. Поскольку не все держатели банкнот должны были требовать погашения одновременно, банки могли выпускать банкноты на сумму, в пять или десять раз превышающую их взаимные резервы. Усиленное таким образом денежное обращение обеспечивало дополнительный капитал для предпринимательской деятельности и способствовало расширению европейской экономики. Банкиры стимулировали промышленность, ссужая деньги под залог земли, зданий, материалов или просто под доверие к ответственности того или иного человека. Торговля облегчалась с помощью обменных или кредитных писем, которые позволяли перемещать капитал простым переводом банковской бумаги даже через враждебные границы.

В Англии, как и в Голландии, Италии и Франции, были созданы акционерные общества. Акционеры — тогда их называли «проджектерами» — организовывали промышленные или торговые ассоциации, выпускали акции и обещали дивиденды; сертификаты акций или паев можно было передавать от одного лица к другому, и для этих целей в Лондоне в 1698 году была создана фондовая биржа. В начале восемнадцатого века активно развивалась спекуляция акциями компаний, и появились «биржевые джобберы», которые манипулировали ростом и падением рыночной стоимости. Дефо в 1719 году описал такого манипулятора:

Если у сэра Джозайи Чайлда возникало желание купить, он первым делом поручал своим брокерам напустить на себя кислый вид, покачать головой, сообщить плохие новости из Индии;…и, возможно, они действительно продавали акции за десять, а может быть, и двадцать тысяч фунтов. Тут же на бирже… было полно продавцов; никто не покупал ни шиллинга, пока, возможно, акции не падали на шесть, семь, восемь, десять процентов, а иногда и больше. Тогда хитрый джоббер нанимал других… для покупки, но конфиденциально и осторожно, пока, продав десять тысяч фунтов с убытком в четыре или пять процентов, не покупал акции на сто тысяч фунтов по цене на десять или двенадцать процентов ниже; а через несколько недель, используя прямо противоположный метод, заставлял их всех покупать, а затем снова продавал свои собственные акции с прибылью в десять или двенадцать процентов».27

Почти сразу после открытия бирж жажда публики получить незаработанный доход подняла волны спекуляций и дефляции. Инфляция и крах «пузыря Южных морей» в Англии последовали в необычном согласии с подъемом и падением «пузыря Миссисипи» Джона Лоу во Франции. Чувствуя жалобы Болингброка, Свифта и других на то, что национальный долг — 52 000 000 фунтов стерлингов в 1714 году — возлагает на государство разорительные ежегодные расходы в размере 3 500 000 фунтов стерлингов процентов, правительство задумало перевести 31 000 000 фунтов стерлингов долга на Компанию Южных морей. Она была образована в 1711 году с предоставлением монополии на торговлю Англии с испанскими колониями в Америке и на островах Тихого океана. Держателям государственных векселей было предложено обменять их на акции компании. Король Георг I стал ее управляющим, и все усилия были направлены на распространение убеждения, что монопольная хартия сулит высокие прибыли. Очевидный успех «Системы Лоу» в современной Франции заразил Англию аналогичной лихорадкой спекуляций. В течение шести дней после того, как компания предложила принимать государственные векселя в оплату акций, две трети держателей векселей приняли это предложение. Многие другие купили акции, которые за месяц подорожали с 77 до 123,5 фунтов стерлингов (1719 г.). Чтобы гарантировать дальнейшее сотрудничество с правительством, директора компании сделали крупные подарки акциями членам министерства и двум любовницам короля.28 Роберт Уолпол, еще не будучи министром, предостерег Палату общин от этой схемы, назвав ее «пагубной… биржевой»; проект, по его словам, заключался в том, чтобы «искусственно повысить стоимость акций, возбуждая и поддерживая всеобщее увлечение, и обещая дивиденды из средств, которые не будут достаточны для этой цели». Он с удивительной точностью предсказал, что проект провалится и что, если позволить ему вовлечь широкую общественность, его провал повлечет за собой всеобщее и опасное недовольство.29 Он утверждал, что рост акций компании должен быть хотя бы немного ограничен. Палата представителей отказалась прислушаться к его предупреждению. 7 апреля 1720 года обе палаты парламента одобрили предложения компании.

12 апреля компания выпустила новые акции по цене 300 фунтов стерлингов за штуку; на них сразу же была сделана подписка. 21 апреля, в связи с выплатой правительством процентов по государственным векселям, которыми теперь владела компания, она объявила, что летом выплатит дивиденды в размере десяти процентов. Воспользовавшись энтузиазмом, вызванным этим объявлением, компания разместила дополнительный выпуск акций по цене 400 фунтов стерлингов (23 апреля); он был раскуплен за несколько часов. Ажиотаж, вызванный покупкой акций, поднял их цену до £550 28 мая и до £890 2 июня; в июле новый выпуск был продан по цене £1000 за акцию. На акции подписался весь модный мир: герцоги, священнослужители, политики, музыканты, поэты; Биржевая аллея стала ареной такого азартного соперничества в покупке, какое можно было встретить только на улице Квинкампуа в Париже почти в то же время; природа человека раскрылась через границы. Акции продавались в тавернах, кофейнях и мельничных лавках; каждый вечер мужчины и женщины подсчитывали, насколько богатыми они стали и насколько богаче могли бы стать, если бы купили раньше или больше.

Государственные деньги так стремились к спекуляциям, что было выпущено восемьдесят шесть мелких эмиссий. Акции продавались в компаниях, созданных для превращения металлов в серебро, для строительства больниц для внебрачных детей, для извлечения масла из редиса, для создания вечного двигателя, для импорта ослов из Испании. Один из промоутеров объявил о «компании для осуществления выгодного предприятия, но никто не знает, что это такое»; к полудню он получил тысячу подписок по 2 фунта стерлингов каждая, а после обеда исчез.30

Эксцессы этих мелких «пузырей» (так их называли в то время) положили начало реакции против предприятия Южных морей. Уолпол и другие повторили свои предупреждения и продали свои акции. 11 июня король объявил вне закона все эмиссии акций, кроме компаний, получивших лицензию парламента. Большинство мелких предприятий вскоре потерпели крах, и их неудача охладила пыл спекулянтов. Поползли слухи, что испанское правительство жестко ограничивает торговлю компании в американских поселениях. В июле пришло известие, что «Миссисипский пузырь» Лоу лопнул в Париже. Сэр Джон Блаунт и другие директора Компании Южных морей тайно продали свои акции с большой выгодой. В течение всего августа акции компании падали, пока 2 сентября их стоимость не достигла 700 фунтов стерлингов.

Торопливая продажа превратилась в давку; подходы к Биржевой аллее были переполнены до удушья. Акции упали до £570, до £400, до £150, до £135 (29 сентября). Сотни английских семей потеряли свои сбережения в результате краха. Истории о разорении и самоубийствах распространялись повсюду.31 Банки, ссужавшие деньги под залог сертификатов акций Компании Южных морей, разорились. Общественные собрания по всей Англии требовали наказать директоров, но оправдывали тщеславие и жадность публики. Король поспешил вернуться из Ганновера и созвал парламент. Казначей компании бежал во Францию, прихватив с собой многие записи, которые могли бы уличить директоров. В январе 1721 года парламентский комитет, изучив книги компании, обнаружил «сцену беззакония и коррупции». 32 поразительную даже в ту эпоху, когда законодательство, созданное коррупцией в парламенте, казалось частью конституции Англии. По всей видимости, директора компании потратили 574 000 фунтов стерлингов на подкуп руководителей правительства.

Некоторые члены парламента призывали к радикальным мерам наказания; один из них предложил зашить виновных директоров в мешок и живьем бросить в Темзу.33 Дебаты разгорелись до такой степени, что члены парламента вызывали друг друга на дуэль; у одного из членов случился гипертонический криз, и он умер на следующий день. Директора и министры правительства были вызваны на суд палаты. Джон Эйслаби, канцлер казначейства, был приговорен к Тауэру; имения директоров, включая Эдварда Гиббона, деда историка, были конфискованы, оставив им около десяти процентов их состояния. Было отмечено, что сэр Джон Блаунт, который был одним из главных организаторов компании и одним из первых продал свои акции, был человеком «самого религиозного поведения», который «постоянно выступал против воровства и коррупции века» и скупости богачей.34

Роберт Уолпол, чьи предсказания оправдались, посоветовал проявить умеренность в ответной реакции и смягчил крах компании, убедив Банк Англии и Ост-Индскую компанию поглотить около 18 000 000 фунтов стерлингов из проблемных акций. В Компании Южных морей было найдено достаточно резервов, чтобы досрочно выплатить акционерам тридцать три процента. Лишенная своих привилегий и блеска, но зарабатывавшая на продаже рабов, компания продолжала существовать, теряя жизненные силы, до 1853 года.

II. АСПЕКТЫ ЛОНДОНА

Авантюрные статистики оценивают население Европы примерно в 100 миллионов в 1650 году, примерно в 140 миллионов в 1750 году. Вольтер в 1750 году считал, что население Франции составляет двадцать миллионов, Германии и Австрии — двадцать два, Великобритании и Ирландии — десять, Европейской России — десять, Испании и Португалии — восемь, Польши — шесть, и по три миллиона приходилось на Европейскую Турцию, Швецию, Данию (плюс Норвегия) и Соединенные Провинции.35 Один немецкий юрист считал, что увеличение численности в Северной Европе в значительной степени связано с переходом монахов и монахинь от безбрачия к родительству в результате протестантской Реформации, и призывал «воздвигнуть статую Лютеру как хранителю рода»;36 Но мы не должны преувеличивать значение непрерывности средневековых монахов. Увеличение численности населения, вероятно, было связано с улучшениями в сельском хозяйстве и транспорте, увеличившими поставки и распределение продовольствия, а также с достижениями в области санитарии и медицинского лечения, снизившими смертность среди младенцев и взрослых. В Англии и Уэльсе, население которых в 1500 году могло составлять не более трех миллионов человек, в 1600 году было четыре миллиона, в 1700 году — шесть, а в 1800 году — девять.37 Почти весь прирост пришелся на города, питаемые и подпитываемые промышленностью и торговлей. К 1740 году в Лондоне насчитывалось 725 000 жителей; теперь это был самый густонаселенный город на земном шаре; Дефо в 1722 году осуждал его как «заросший».38 Следующим был Париж с 675 000 жителей в 1750 году; затем Амстердам, Вена, Неаполь, Палермо, Рим. Лондон был в десять раз гуще Бристоля, второго по величине английского города, и в восемнадцать раз больше Норвича, третьего по величине. Столичные центры собирали в своих руках рычаги управления экономической жизнью страны, превращая труд и продукты полей, шахт и магазинов в утонченную прибыль финансов.

Лондон был хорошо расположен, чтобы развиваться вместе с английской торговлей и колониями. Океанские суда могли подниматься вверх по Темзе, и хотя (до 1794 года) доки не могли их причалить, армия нечистоплотных грузчиков, использующих три сотни лихтеров, была доступна для перегрузки товаров с корабля на берег или другие суда; таким образом, Лондон стал оживленным центром реэкспорта на континент импорта из заморских стран. Речной берег не был таким опрятным, как мы видим его сейчас; он был оживлен похотливыми грузчиками, изголодавшимися по сексу матросами и женщинами, распущенными в одежде и поведении, нецензурными в обращении и речи, живущими в лачугах и тавернах и соперничающими с моряками в пьянстве и насилии.39 Сама река была живописна: на ней пестрело множество судов — от рыбацких лодок до огромных военных кораблей, а по течению курсировали маленькие паромы. Король, лорд-мэр и некоторые знатные особы содержали изысканные баржи и использовали их, чтобы подниматься по реке в Виндзор или другие дворцы. До 1750 года Лондонский мост оставался единственным способом пешего перехода с северной на южную сторону города, но в том же году было завершено строительство Вестминстерского моста, а в 1757 году Лондонский мост был освобожден от бремени домов и магазинов. Венецианский художник Антонио Каналетто, посетивший Лондон в 1746 и 1751 годах, был впечатлен сценами оживления на воде и оставил несколько знаменитых картин, показывающих нам Темзу такой, какой ее знали и любили Поуп и Джонсон.

Джонсон, вероятно, еще больше любил лондонские улицы, хотя они все еще были плохо освещены, плохо вымощены и очищались в основном дождями. В 1684 году была создана система уличного освещения, в соответствии с которой в каждом десятом доме устанавливался фонарь со свечой, но освещались они только в безлунные ночи, только до полуночи и только с Михельмаса (29 сентября) до Дня леди (25 марта). В 1736 году городские власти приняли решение установить по всему Лондону пятнадцать тысяч масляных фонарей, которые должны были гореть от захода до восхода солнца; это стало торжественным событием в жизни столицы, значительно повысив ночную безопасность ее улиц.

Со времен Великого пожара 1666 года тротуары в основном выкладывались небольшими круглыми камнями, что оставалось стандартом вплоть до XIX века. В центре каждой улицы проходил водосток, в который стекало много мусора и отводились дождевые потоки. Бордюров не было, но линия столбов отгораживала шестифутовую дорожку для пешеходов. На улицах шумели повозки, вьючные лошади, кареты и частные экипажи, запряженные лошадьми, стучащими копытами по брусчатке; здесь были и торговцы — многие из них женщины — с сотней видов еды и одежды; странствующие ремесленники, предлагающие ремонт, водители, спорящие, лающие собаки, попрошайки, уличные певцы, поющие баллады, органы, перебрасывающие свои мелодии от стены к стене. Люди жаловались, но любили эти шумы, которые были жизненной средой их жизни. Только карманники и проститутки работали бесшумно.

Дома начали получать номера улиц в 1708 году. К 1750 году в большинстве из них была проведена вода. Санитария улучшалась. По закону каждый домовладелец был обязан содержать в чистоте уличную дорожку перед своей собственностью, а в каждом приходе был мусорщик, который организовывал сбор отходов. Туалеты обычно представляли собой пристройки, расположенные в саду или во дворе и отгороженные от посторонних глаз. В некоторых населенных пунктах имелись канализации, но до 1865 года в Лондоне не было общей канализационной системы. Дымоходы чистили трубочисты, которые взбирались по ним, прижимаясь локтями и коленями к внутренним стенкам из кирпича или камня; эта безжалостная деформация детей продолжалась до 1817 года.

Значительная часть населения ютилась в трущобах, грязных отбросами и отбросами, порождая сотни болезней.40 В лондонских районах Уоппинг и Лайм-хаус почти каждый второй житель жил по принципу «из рук в рот», зарабатывая на жилье и еду благотворительностью, воровством или проституцией. Дети бегали по улицам босые, немытые и неухоженные, одетые в лохмотья и учившиеся только преступлению. В этих трущобах мужчины и женщины редко вступали в брак; сексуальные отношения были лишь мимолетным происшествием, товаром, продаваемым без церемоний и закона. Церквей здесь почти не было, зато пивных и таверн хватало. Здесь же находились логова воров, карманников, разбойников и профессиональных убийц. Многие преступники объединялись в банды. Сторожам, которые им мешали, перерезали носы. Одна из группировок, «Мохоки», была склонна выходить пьяными на улицы, колоть прохожих мечами, заставлять женщин стоять на голове и выкалывать глаза неугодным жертвам. Менее свирепые бандиты довольствовались тем, что разбивали витрины магазинов и домов. «Воры и грабители, — сообщал Смоллетт в 1730 году, — стали более отчаянными и дикими, чем когда-либо с тех пор, как человечество стало цивилизованным».41 В 1744 году лорд-мэр и олдермены Лондона составили обращение к королю, в котором заявили, что «различные конфедерации, состоящие из большого количества злонамеренных людей, вооруженных дубинками, пистолетами, тесаками и другим опасным оружием, проникают не только в частные переулки и проходы, но и на общественные улицы и места обычного скопления людей и совершают самые опасные нападения на людей подданных вашего величества».42 Гораций Уолпол в 1752 году сказал: «Даже в полдень человек вынужден передвигаться так, словно идет на битву».43

Великий мегаполис, конечно, был не только этим скопищем нищеты и преступности. Это был также город парламента и королевских дворцов, тысяч юристов, купцов, журналистов, поэтов, романистов, художников, музыкантов, педагогов, священнослужителей, придворных. По мере продвижения вперед мы должны добавить к нашему видению Лондона XVIII века особняки, нравы и манеры грамотных людей, прихожан церквей, скептиков, ученых и философов, умников, красавиц и красавцев «общества», сады удовольствий Воксхолла и Ранелага, прогулки в парках и на Молл, регаты, фестивали и баржи на Темзе, разговоры в кофейнях и клубах, лавки ремесленников, суконщиков, ювелиров, домашние развлечения и полевой спорт, толпы на петушиных боях, призовые бои, кукольные представления, театры и оперу: только тогда наша картина лондонской жизни будет справедливой и достаточно полной, и позволит нам почувствовать, как история во всех ее фазах проникает в тела и души двух поколений и 700 000 человек.

III. ШКОЛЫ

В Англии, как и в других странах в этот период, жизнь начиналась с высокого процента детской смертности: пятьдесят девять процентов всех детей, родившихся в Лондоне, умерли, не достигнув пятилетнего возраста, шестьдесят четыре процента — не достигнув десятилетнего.44 Многие дети заражались при рождении; оставшихся в живых отдавали на выхаживание за государственный счет, а затем помещали в работные дома. Небрежность акушерок и матерей привела к большому количеству физических уродств.

Если родители были бедны, ребенок мог вообще не получить никакого образования. Существовали «благотворительные школы», которые предлагали начальное образование для обоих полов и всех классов бесплатно; но их общее число учащихся в 1759 году составляло всего 28 000 человек, они исключали диссентеров и охватывали лишь небольшую часть крестьянства и почти никого из городской бедноты. «Подавляющее большинство англичан, — говорит один из английских авторитетов, — сошли в могилу неграмотными».45 В ремесленном сословии лучшим образованием считалось ученичество. Для детей среднего класса существовали частные школы, которые обычно содержали «люди, разорившиеся, обанкротившиеся или отказавшиеся от другой работы».46 Существовали и «школы дам», где скромные школьные учительницы учили мальчиков и девочек, чьи родители могли платить, трем правилам и религии. Во всех школах особое внимание уделялось тому, чтобы научить учеников довольствоваться своим положением и проявлять должную субординацию по отношению к высшим классам.

Небольшое меньшинство поступало в «грамматические школы», где за скромную плату, которая указывала учителям на их скромное место в социальной шкале, мальчики могли добавить немного латыни и греческого к своим буквам «Р». Дисциплина была строгой, занятия длились долго — с шести до одиннадцати тридцати утра и с одного до пяти тридцати после полудня. Гораздо лучше по качеству были «публичные школы» — прежде всего Итон, Вестминстер, Винчестер, Шрусбери, Харроу и Рагби, где избранные молодые люди за двадцать шесть фунтов в год могли подготовиться к поступлению в университет и заложить классические знания для будущего показа. Поскольку в эти государственные школы принимали только мальчиков из Англиканской церкви, диссентеры — баптисты, пресвитериане, индепенденты, унитарии, квакеры, конгрегационалисты, методисты — основали академии для своей молодежи. Здесь, как и подобает представителям среднего класса, меньше внимания уделялось древней классике, больше — современным языкам, математике, истории, географии и навигации.