Век Вольтера: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Лоу был человеком времени. В 1720 году его назначили генеральным контролером финансов. Высокородные лорды и дамы порхали в его прихожей, ища у него совета в денежных делах или поддержки в придворных интригах. «Я сам, — вспоминал Вольтер, — видел, как он проходил по галереям Пале-Рояля в сопровождении герцогов и пэров, маршалов Франции, епископов церкви».23 Одна герцогиня смиренно поцеловала ему руку.

Его не испортил ни очевидный триумф его идей, ни возвышение его личной власти; более того, он был встревожен завышенной стоимостью, которую общественная алчность придала акциям компании.24 Он не воспользовался своим положением, чтобы увеличить собственное богатство. Сен-Симон, выступавший против Системы, заявлял:

В его облике не было ни скупости, ни мошенничества. Это был мягкий, добрый, респектабельный человек, которого не испортил избыток кредитов и богатства, а его манера поведения, одежда, стол и мебель не могли никого опечалить. Он с необыкновенным терпением и постоянством переносил все огорчения, вызванные его деятельностью, пока под конец… не стал быстрым и вспыльчивым.

Некоторые дворяне неодобрительно относились к нему как к иностранцу и протестанту и отмечали, что он и его английская жена, хотя и казались преданными друг другу, не состояли в законном браке. Чтобы уменьшить эту враждебность, Лоу принял французское гражданство и римско-католическую веру.

Он использовал свою власть, чтобы стимулировать процветание своей страны. Он снизил налоги и положил конец их неуклюжему и коррумпированному сбору частными агентствами. Он проявил к народным массам сочувствие, необычное для финансистов. Он разбил для обработки крестьянами крупные поместья, принадлежавшие церкви или корпорациям; он дошел до того, что вскоре после назначения генеральным контролером предложил заставить церковь продать все имущество, приобретенное ею с 1600 года, то есть половину всех ее французских владений.25 Предвосхищая Турго, он отменил пошлины на перемещение продовольствия и товаров внутри Франции. Он организовал строительство и ремонт дорог, мостов и каналов. Он привозил из-за границы квалифицированных ремесленников для создания новых производств; он поощрял промышленную экспансию, снижая процентную ставку по кредитам; за два года его правления (1719–20) французские предприятия выросли на шестьдесят процентов. Он возродил и приумножил торговый флот, расширив торговлю с Азией, Африкой и Америкой; в марте 1719 года число французских кораблей, занятых во внешней торговле, составляло шестнадцать, в июне 1720 года — триста; при Лоу французская внешняя торговля вновь достигла зенита, которого она достигла при Кольбере. Он убедил французских дворян финансировать производство кофе и табака в Луизиане, а сам финансировал освоение района реки Арканзас. В 1718 году был основан Новый Орлеан, получивший фамилию регента.

Несмотря на многосторонние усилия Лоу и Филиппа, американское предприятие не процветало. Большая часть долины Миссисипи все еще оставалась непокоренной дикой местностью. Были предприняты все усилия, чтобы заселить регион французскими колонистами. Лоу предлагал семьям эмигрантов приданое и 450 акров земли. Когда эмиграция оказалась менее привлекательной, чем спекуляция, в Луизиану стали депортировать заключенных, бродяг и проституток, а молодых мужчин и женщин (как Манон Леско из романа Прево) заставляли участвовать в авантюре хитростью или силой. Таких жертв так плохо кормили, что многие из них умирали по дороге. Майские указы 1720 года прекратили это варварское принуждение. В самой колонии плохое оборудование, плохое управление и восстания мешали улучшению экономики, и доходы «Миссисипской компании» (так называли ее жители) были гораздо меньше, чем предполагали спекулянты. Надежды на то, что на колониальной земле будут добывать золото или драгоценные камни, оказались иллюзорными, хотя Лоу и сам об этом мечтал.

Весть об этих трудностях наверняка достигла Франции. Самые умные из спекулянтов решили, что акции компании достигли своего пика и теперь самое время продавать. Они получили огромную прибыль, продав акции быстро; тысячи других, таких же жадных, но менее осведомленных и рассудительных, разорились, продав слишком поздно. В декабре 1719 года продажа стала более активной и конкурентной, чем покупка. В течение месяца герцог де Бурбон продал свои акции за двадцать миллионов ливров; принц де Конти — за четырнадцать миллионов; потребовалось три повозки, чтобы увезти золото, которое Лоу не посмел отдать принцу за его банкноты и акции компании.26 Один прусский спекулянт разгрузил свои акции и уехал с тридцатью миллионами ливров в золоте. Другие обналичивали свои акции, чтобы купить землю, дома, драгоценности и другие предметы, стоимость которых покоилась на твердом основании человеческих потребностей или тщеславия. Финансисты, наказанные Судебной палатой, отомстили, обналичив свои векселя и отправив золото за пределы Франции. Закон попытался остановить утечку золота из казны, добившись от регента эдиктов, запрещавших населению держать, торговать или вывозить драгоценные металлы и требовавших сдачи всего золота и серебра стоимостью свыше пятисот франков в Королевский банк. Агенты банка были уполномочены входить в дома и искать спрятанные драгоценные металлы; даже Людовик XIV никогда не решался на такое вторжение в частную жизнь. «Многие люди, — пишет Сен-Симон, — прятали свои деньги с такой секретностью, что, умирая, не могли сказать, куда они их положили, их маленькие сокровища оставались зарытыми и потерянными для их наследников».27

Поскольку цена акций продолжала падать, Лоу попытался поддержать ее, предложив 9000 ливров (в бумажных деньгах) за акцию; но последовавшее за этим увеличение количества банкнот снизило их стоимость и повысило цены на товары. К маю 1720 года цены выросли на сто процентов, а зарплата — на семьдесят пять процентов по сравнению с 1716 годом; к июлю пара шелковых чулок стоила сорок ливров. Началась инфляционная паника; люди бросились обменивать бумажную валюту и биржевые сертификаты на товары; так, герцог де Ла Форс запасался свечами, а маршал д'Эстре — кофе и шоколадом. Чтобы остановить это бегство от денег к товарам, Лоу объявил (21 мая) о пятидесятипроцентном снижении официальной стоимости банкнот и акций компании. Это была серьезная ошибка — возможно, из-за давления со стороны испуганного регента, который сам ощущал на себе давление дворянских и клерикальных врагов Лоу.28 Филипп попытался смягчить кризис, вернув банку все акции своей компании.29

Тем не менее волна распродаж продолжалась. В июле банк был вынужден приостановить выплаты по всем своим банкнотам выше десяти франков. Держатели банкнот осаждали банк, требуя выкупа своих бумаг серебром или золотом. В Париже толпа была настолько велика, что в суматохе десять женщин были затоптаны до смерти; позже три трупа пронесли в разъяренной процессии под окнами Регента. Люди, чьи безумные спекуляции привели к краху системы, считали Лоу ответственным за все трудности. Были предприняты попытки схватить и убить его; они не увенчались успехом, и его карета была разбита вдребезги во дворе Пале-Рояля. Неоднократные бунты выражали чувство общественности, что она была обманута финансовыми трюками, а высшие классы наживались за счет общества. Парламент присоединился к нападкам на закон; Филипп изгнал его в Понтуаз (20 июля); народ защитил Парламент.

В августе акции Миссисипской компании, которые на пике своего развития достигли 12 000 ливров, упали до 2000, а банкноты подешевели до десяти процентов от их первоначальной стоимости. В октябре из уст в уста передалась новость о том, что регент во время процветания Королевского банка взял из него банкнот на общую сумму в три миллиарда франков, из которых большая часть была потрачена на щедрые подарки друзьям и любовницам. Примерно в то же время кассир банка скрылся в Пруссии с огромным количеством его золота. Акции Миссисипской компании упали до 200 ливров. В декабре регент упразднил банк, уволил Лоу и отозвал Парламент. Четырнадцатого числа Лоу вместе с сыном покинул Францию. Он вложил свое состояние в Индскую компанию и разделил судьбу большинства акционеров; он не вкладывал никаких средств за границей; теперь он взял с собой только две тысячи ливров и несколько посредственных драгоценных камней. В Брюсселе он получил от Петра Великого приглашение приехать и возглавить финансы России; он отказался. Он удалился в Венецию, к нему присоединились жена и дочь, он жил в безвестности и бедности и умер там в 1729 году.

Принципы, на которых он основал свой банк, были теоретически обоснованными; они сделали бы Францию платежеспособной и процветающей, если бы не невероятная алчность спекулянтов и экстравагантность регента. Собственные счета Лоу, как показала проверка, оказались без изъянов. Временно экономика Франции оказалась в руинах: акционеры и векселедержатели требовали невозможных выплат, денежное обращение было почти парализовано, промышленность колебалась, иностранная торговля стояла на мели, цены были неподъемными для населения. Регент созвал парижских братьев, чтобы навести порядок в этом хаосе. Они изъяли все банкноты и выкупили их различные категории за счет залога национального дохода с потерей для держателей от шестнадцати до девяноста пяти процентов. Общественность, умерив свой гнев, терпеливо подчинилась этому практическому банкротству.

Кое-что осталось и после фиаско. Сельское хозяйство выиграло от повышения стоимости своей продукции и обесценивания валюты. Промышленность, стимулируемая низкими процентами и высокими ценами, быстро восстанавливалась; повсюду появлялись новые предприятия. Внутренняя торговля выиграла от снижения внутренних пошлин; торговля, когда хаос утих, возобновила свое распространение за границей. Средние классы, для которых стремление к наживе было естественным и необходимым, остались невредимыми и расширились. Финансисты умножили свое число и власть. Дворянство выиграло, выплачивая свои долги в подешевевшей валюте, но потеряло лицо, проявив в лихорадке спекуляций столь вопиющую распущенность, как ни в одном другом сословии. Регентство осталось запятнанным своей неверностью финансовым обязательствам и продолжающейся роскошью на фоне повсеместных бедствий. Анонимный критик жаловался, что «потребуются столетия, чтобы искоренить зло, за которое ответственен Лоу, приучивший людей к легкости и роскоши, вызвавший их недовольство своим положением, поднявший цены на еду и ручной труд и заставивший все классы торговцев искать непомерных прибылей».30 Но тот же коммерческий дух стимулировал экономику и интеллект Франции, одновременно понижая моральный тон французского общества. К 1722 году французская экономика восстановилась в достаточной степени, чтобы регент с легкой совестью правительства вернулся к своим привычным методам доброго правления и щедрого прелюбодеяния.

IV. РЕГЕНТ

Его мать-немка предупреждала его, чтобы он сдерживал свою приветливость. «Лучше быть добрым, чем суровым, — говорила она ему, — но справедливость состоит в том, чтобы как наказывать, так и награждать; и несомненно, что тот, кто не заставляет французов бояться его, скоро будет бояться их, ибо они презирают тех, кто их не запугивает».31 Филипп, воспитанный Монтенем, восхищался английской свободой и с оптимизмом говорил о том, что его подданные не будут слепо повиноваться ему, но будут достаточно умны, чтобы позволить ему объяснить им причины его законов. Он символизировал дух своего режима, покинув Версаль и переехав жить в Пале-Рояль, в сердце и лихорадке Парижа. Ему не нравились церемонии и публичность придворной жизни, и он оставил их в прошлом. Для большего удобства и уединения он устроил так, чтобы юный король жил не в Версале, а в замке в пригороде Венсенн. Отнюдь не отравив мальчика, как утверждали сплетники, Филипп проявил к нему всю доброту и должную субординацию, так что Людовик XV на всю жизнь сохранил благодарное воспоминание о заботе, которую проявлял к нему регент.32

Через два дня после погребения Людовика XIV Филипп приказал выпустить из Бастилии всех заключенных, кроме тех, кто был известен как виновный в серьезных преступлениях против общества. Сотни этих людей были заключены в тюрьму на основании секретных писем (lettres de cachet) покойного короля; большинство из них были янсенистами, обвиненными только в религиозном несоответствии; другие находились в заключении так долго, что никто, даже они сами, не знал причины. Один человек, арестованный тридцать пять лет назад, никогда не представал перед судом и не знал причины своего заключения; освобожденный в преклонном возрасте, он оказался в недоумении от свободы; он не знал ни одной души в Париже и не имел ни одного су; он просил, и ему разрешили остаться в Бастилии до конца своих дней.

Исповедник умершего короля, Мишель Ле Телье, преследовавший янсенистов, был изгнан из Парижа. Регент посоветовал враждующим группировкам в церкви утихомирить свои споры. Он подмигивал подпольным протестантам и назначал некоторых из них на административные должности. Он хотел возобновить действие либерального Нантского эдикта, но иезуиты и янсенисты дружно осудили такую терпимость, а его министр Дюбуа, претендовавший на кардинальскую шапку, отговорил его.33 «Справедливость, в которой протестантам отказали две церковные фракции, была завоевана для них только философией».34 Регент был вольтерьянцем еще до Вольтера. У него не было заметных религиозных убеждений; при благочестивом Людовике XIV он читал Рабле в церкви;35 Теперь же он позволил Вольтеру, Фонтенелю и Монтескье публиковать книги, которые всего за несколько лет до этого были бы запрещены во Франции как противоречащие христианской вере.

В политическом отношении, даже когда он отправил Вольтера в Бастилию, Филипп был либеральным и просвещенным правителем. Он объяснял народу свои постановления в таких умеренных и искренних выражениях, что Мишле увидел в них предвестника Учредительного собрания 1789 года.36 Должности заполнялись способными людьми, невзирая на их враждебность к самому регенту; один из тех, кто угрожал ему убийством, стал главой Совета финансов.37 Филипп, эпикуреец по натуре, оставался стоиком до пяти часов вечера; до этого времени, говорит Сен-Симон, «он посвящал себя исключительно государственным делам, приему министров, советам и т. д., никогда не обедая днем, а принимая шоколад между двумя и тремя часами, когда всем разрешалось входить в его комнату… Его фамильярность и готовность к доступу чрезвычайно нравились людям, но ими много злоупотребляли».38 «Из всей расы Генриха IV», то есть из всех Бурбонов, — говорил Вольтер, — «Филипп д'Орлеан больше всего походил на этого монарха своей храбростью, добротой сердца, открытостью, весельем, приветливостью и свободой доступа, а также более развитым пониманием».39 Он приводил в замешательство послов и советников широтой своих знаний, проницательностью ума и мудростью суждений40.40 Но он разделял слабость философов — способность и готовность видеть столько сторон предмета, что время поглощалось обсуждением, а решительные действия откладывались.

При всей своей либеральности он не потерпел бы никакого ущемления традиционной королевской власти. Когда Парламент, воспользовавшись обещанной ему привилегией обжалования, отказался зарегистрировать некоторые из его указов (то есть внести их в число признанных законов страны), он созвал его (25 августа 1718 года) на знаменитую lit de justice — заседание, на котором король, восседая на судейском ложе, осуществлял свой суверенитет, чтобы заставить зарегистрировать королевский указ. 153 магистрата, торжественные в своих алых мантиях, пешком отправились в Тюильри. Молодой король, следуя указаниям Филиппа, приказал им — и они приступили к регистрации указов регента. Поскольку герцог и герцогиня дю Мэн продолжали противостоять ему в советах и интригах, он воспользовался случаем, чтобы лишить королевских бастардов статуса принцев крови. Законные герцоги были восстановлены в прежнем старшинстве и правах, к радости герцога де Сен-Симона, для которого это было величайшим достижением регентства и самым благородным моментом его «Меморий».

Герцогиня дю Мэн не смирилась с поражением. Она финансировала некоторых остроумцев, которые осыпали регента колкостями. Он терпел эти колкости с терпением святого Себастьяна, за исключением, как мы увидим, «Филиппики» и «J'ai-vus» («Я имею право на жизнь»), приписываемых Вольтеру. В декабре 1718 года герцогиня вступила в сговор с испанским послом Челламаре, испанским премьером Альберони и кардиналом Мельхиором де Полиньяком с целью свергнуть регента и сделать Филиппа V Испанского королем Франции, а герцога дю Мэна — его главным министром. Заговор был раскрыт, посол уволен, герцог и герцогиня отправлены в отдельные тюрьмы, из которых их выпустили в 1721 году. Герцог заявил, что не знал о заговоре. Герцогиня возобновила свой двор и интриги в Ссо.

На фоне этих преследований, в рамках традиций и своего характера, Филипп провел несколько умеренных реформ. За время его короткого правления было построено больше дорог, чем за полвека правления Людовика XIV. Он сэкономил миллионы франков, отказавшись от Марли и Версаля и сохранив скромный по численности двор. Многие из нововведений Лоу сохранились в виде более экономного и милосердного сбора налогов, а также увольнения сборщиков налогов, обвиненных в коррупции или расточительстве. Филипп задумал ввести поэтапный подоходный налог: он опробовал его в Нормандии, в Париже и в Ла-Рошели; он прекратил свое существование после его преждевременной смерти. Он сделал все возможное, чтобы удержать Францию от войны; он демобилизовал тысячи солдат и поселил их на невозделанных землях; он разместил оставшихся солдат в казармах, вместо того чтобы отдать их в распоряжение народа. Благодаря своей щедрой дальновидности он открыл Парижский университет и Королевскую библиотеку для всех квалифицированных студентов бесплатно; государство оплачивало их обучение.41 Он поддерживал государственными средствами Королевскую академию наук, Королевскую академию надписей и изящной словесности, Королевскую академию архитектуры; финансировал публикацию научных трудов; учредил в Лувре Академию меканических искусств для поощрения изобретательства и промышленного искусства.42 Он выплачивал пенсии художникам, ученым и ученым, предоставлял им комнаты в королевских дворцах и любил беседовать с этими людьми об их разнообразных занятиях. Его меры и реформы не были полностью осуществлены отчасти из-за инкубатора долгов и краха финансовой революции Лоу, а отчасти из-за физических и моральных недостатков самого регента.

Одна из печальных трагедий в истории Франции состоит в том, что этот человек, обладавший столькими добродетелями ума и сердца, был запятнан и ослаблен развратом своего класса и времени. Сын сексуального извращенца, воспитанник церковного рэкетира, он вырос почти лишенным сдержанности в сексуальных утехах. «У него были бы добродетели, — говорил Дюкло, — если бы их можно было иметь без принципов».43 Вынужденный жениться на незаконнорожденной дочери Людовика XIV и не найдя в жене ни любви, ни утешения, он стал часто пьянствовать и завел такое количество любовниц, какого не было ни у одного правителя за пределами исламских сералей. Своих друзей-мужчин он выбирал среди ройстеров, которых он называл roués, тративших состояния на венеры и обставлявших свои дома дорогими предметами искусства и сексуальными стимуляторами.44 В Пале-Рояле или на своей вилле в Сен-Клу Филипп присоединялся к своим друзьям — в основном молодым дворянам, а также некоторым культурным англичанам, таким как лорды Стэр и Стэнхоуп, — в маленьких суперах, где культурные женщины, такие как мадам дю Деффан, смешивались с актрисами, дивами и любовницами, обеспечивая женское возбуждение мужского остроумия. Говорит Сен-Симон, возможно, с некоторым ханжеским оттенком:

На этих вечеринках с безудержной свободой обсуждались характеры всех, министров и фаворитов. Галантность прошлого и настоящего двора и города, все старые истории, споры, шутки, нелепости были подняты на поверхность; никого не щадили; герцог Орлеанский имел возможность высказаться, как и все остальные. Но очень редко эти разговоры производили на него хоть малейшее впечатление. Компания пила, сколько могла, разгорячалась, говорила самые грязные вещи, не стесняясь, произносила непристойности с подражанием; а когда наделали много шума и сильно напились, легли спать, чтобы на следующий день возобновить ту же игру.45

Беспокойный, мятущийся дух Филиппа выражался в недолговечности его наложниц. Они редко царствовали дольше месяца, а вытесненные из их жизни ждали своего часа, пока не наступала их очередь. Его камердинеры и даже друзья приводили ему все новых и новых кандидаток. Женщины высокого ранга, такие как графиня де Парабьер, авантюристки, как мадам де Тенсин, певицы и танцовщицы из оперы, образцы совершенной красоты, как мадам де Сабран (чья «благородная осанка» и «прекраснейшая в мире фигура» взволновали даже добродетельного Сен-Симона), отдавались регенту за чары королевской власти или за пенсии, субсидии, драгоценности; а он щедро одаривал их из своих доходов или из оскудевающей казны. При всей своей беспечности он никогда не позволял этим женщинам выпытывать у него государственные секреты или обсуждать государственные дела; когда мадам де Сабран попыталась это сделать, он заставил ее посмотреть на себя в зеркало и спросил ее: «Можно ли говорить о делах с таким милым личиком? Мне бы это совсем не понравилось».46 Вскоре после этого ее раскачивание закончилось.

Этот же образец распущенности любил свою мать, навещал ее дважды в день и смиренно сносил ее горестные выговоры. Он не любил свою жену, но оказывал ей знаки внимания и любезности и нашел время, чтобы родить от нее пятерых детей. Он любил своих детей, скорбел, когда младшая дочь ушла в женский монастырь, и не пропускал ни дня, чтобы не навестить в Люксембургском дворце старшую дочь, жизнь которой была почти таким же печальным скандалом, как и его собственная.

Ее брак с Шарлем, герцогом де Берри, вскоре превратился в колебание войны и перемирия. Поймав его в чужие объятия, она согласилась улыбаться его неверности, если он будет потворствовать ее собственным; современная хроника добавляет, что «они обязались защищать друг друга».47 Внучка «месье ле Содомита» и отпрыск баварской семьи, в крови которой было безумие, она оказалась не в силах сохранить стабильность ума и нравственности; сознание своих недостатков подогревало надменный нрав, который настораживал всех, кто входил в ее жизнь. Она в полной мере пользовалась своим происхождением, ездила по Парижу как королева и содержала в Люксембурге роскошный менаж, иногда с восемью сотнями слуг.48 После смерти мужа (1714 год) у нее была целая череда любовников. Она шокировала всех своим пьянством и развратом, непристойным языком и презрительной гордостью; приступы набожности чередовались со скептическими выпадами против религии.

Кажется, она никогда и никого не любила так сильно, как своего отца, а он — так сильно, как ее. Она разделяла его ум, чувствительность и остроумие вместе с его моралью, а ее красота в юности соперничала с красотой его самых избранных любовниц. Парижские сплетни, не имея сердца и не зная законов, обвинили их в кровосмешении; для пущей убедительности добавили, что он совершил кровосмешение со всеми тремя своими дочерьми.49 Вероятно, некоторые из этих слухов были пущены кругом госпожи дю Мэн.5 °Cен-Симон, ближе всех знакомый с ситуацией, отвергал их как низменную жестокость; сам Филипп никогда не утруждал себя их опровержением. Его полная свобода от ревности к любовникам дочери,51 и отсутствие у нее ревности к его любовницам52 вряд ли согласуются с собственническим характером любви.53

Только один человек смог оторвать ее от отца — капитан Рион из дворцовой гвардии, который так очаровал ее своей мужественностью, что она стала его рабыней. В 1719 году она уединилась в Люксембурге с несколькими слугами и родила капитану дочь. Вскоре после этого она тайно вышла за него замуж. Она умоляла отца разрешить ей объявить об этом браке, он отказался, и ее любовь к нему превратилась в безумную обиду. Она заболела, пренебрегала собой, у нее началась страшная лихорадка, и она умерла в возрасте двадцати четырех лет от чистящего средства, назначенного ей врачом (21 июля 1719 года). Вскрытие показало наличие пороков развития в ее мозге. Ни один епископ не согласился отпевать ее, и Филиппа была смиренно благодарна, когда монахи Сен-Дени разрешили поместить ее останки в королевские хранилища своей аббатской церкви. Ее мать радовалась смерти дочери, отец же похоронил себя в пустоте власти.

V. ОБЩЕСТВО ПРИ РЕГЕНТСТВЕ

Рост богатства Франции в период между Нантским эдиктом (1598) и его отменой (1685), урбанизация жизни, упадок религиозных убеждений после религиозных войн и янсенистских споров привели к ослаблению нравов дворянства, символом которого стал Людовик XIV в юности своего правления. Женитьба короля на госпоже де Ментенон (1685), его обращение к моногамии и морали, а также отрезвляющий эффект военных катастроф заставили его двор изменить хотя бы внешний облик; а самореформация духовенства на протяжении целого поколения способствовала ослаблению церкви. Вольнодумцы подвергали цензуре свои публикации, а эпикурейцы скрывали от посторонних глаз свои пирушки. Но когда сурового и кающегося короля сменил скептически настроенный, развратный и терпимый регент, эти ограничения рухнули, и возмущение подавленных инстинктов вылилось в волну безрассудства и самообольщения, подобную чувственному буйству английского общества в Англии эпохи Реставрации после поколения пуритан (1642–60). Безнравственность теперь была символом раскрепощенности и утонченности; «разврат стал своего рода этикетом».54

Христианство пришло в упадок задолго до того, как на него напала «Энциклопедия», еще до того, как Вольтер впервые направил на него дротики своего пера. Дюпюи в 1717 году жаловался на большое количество материалистов в Париже.55 «Сегодня, — говорил Массильон в 1718 году, — безбожие почти придает ему вид отличия и славы; это заслуга, открывающая доступ к великим… обеспечивающая безвестным людям привилегию знакомства с народным князем».56 Мать этого принца незадолго до своей смерти в 1722 году писала: «Я не верю, что Париже есть хоть сто человек, как среди церковников, так и среди мирских людей, которые имеют истинную христианскую веру и действительно верят в нашего Спасителя; и это заставляет меня трепетать».57 Мало кто из молодого поколения думал о переходе из католицизма в протестантизм; они уходили в атеизм, что было гораздо безопаснее. Кафе Прокоп и Градо, как и Храм, были местом встречи неверующих умов.