Дом мертвых запахов: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вот вам наше семейное древо. Прежде всегда было по одному сыну и много дочерей, а в последнее время только сыновья, как мой сын и я.

Женщин, смотрю, вы вообще не включаете в древо, заметила Тесса, как бы в шутку. Что с ними, где те многочисленные девушки, о которых вы упоминали? Я вижу здесь только одну даму, кто она?

Никто из нас не знает, кто изображен на этом портрете. Кое-кто считал, что это какая-то давняя любовь деда Янко, и мне тоже так кажется, а кто-то, что это одна из наших тетушек. Красивая женщина, не так ли.

Мои тетки выходили замуж по всему Придунавью. Многочисленные мои кузены разбросаны повсюду. О многих я уже ничего не знаю, как и об их потомстве. Когда-то у нас бывали семейные встречи, каждый год на новом месте. При случае мы прибавляли к древу новые ветви. Последняя была здесь, в 1938 году, за год до смерти отца. Потом разразилась новая война, наступил новый мир, и все прекратилось. Теперь мы живем, как в карантине, так что нам больше никто и не нужен. Нам и самих себя с избытком. Эта когорта дикарей, что села нам на шею, и не разрешила бы такие встречи. Решили бы, что мы готовим переворот. Папа, одернул его Гедеон, который незадолго до того вернулся в комнату. Ладно, больше не буду, сказал профессор и снова сел в свое кресло. Госпожа Эмилия поспешила дать ему чашку чая. Он нежно поцеловал ей руку. В горле у него пересохло. Чай пришелся в самый раз.

И сколько же поколений сменилось в этом доме, Тесса попыталась сосчитать портреты. Нет, они не постоянно жили в доме, объяснял Геда. Они покупали разные поместья, жили и в других местах, но под старость обычно возвращались сюда и почти все уже давно похоронены.

Да, пробормотал профессор, теперь это все, что у нас осталось. Остальное все разграбили, а мы — молчок. И на том спасибо. Эти злыдни могли нас и отсюда вышвырнуть. Почему бы и нет, если бы их, может быть, не грызла совесть. Папа, опять многозначительно произнес Геда.

Я хочу сказать, продолжил он рассказывать Тессе, мало кто из нас провел в этом доме всю жизнь, однако он никогда не пустовал. Только во время Второй мировой войны был момент, когда существовала опасность, что огонь в очаге погаснет совсем. Папа попал в плен, а мы с мамой эвакуировались в Сомбор, к ее родне. Тогда наша добрая экономка Аница Райкич приходила два-три раза в неделю топить печи, чтобы не полопались стекла.

А вы были в концентрационном лагере? — Тесса обернулась к профессору. Это, должно быть, чудовищный опыт, я вами искренне восхищаюсь, как вы сохранили присутствие духа. Благодарю вас, вежливо ответил старый капельмейстер, когда Милан перевел ее слова. Возможно, вы историк, вдруг спросила Тесса, просто так, потому что в голову ей пришла идея, что он может быть единственным человеком, который, возможно, что-то знает о том самом проводнике Петриче, кавалере Джулии Пардоу. Нет, сухо ответил профессор, какой историк, я композитор.

Разглядывая два маленьких мраморных бюста на письменном столе, Томас захотел узнать, может быть, и эти две фигурки представляют кого-нибудь из их предков. Капельмейстер Волни с изумлением взглянул на него. Ему показалось, что это какая-то шутка. Да это же Гладстон и Масарик, мистер, укоризненно сообщил он ему, после небольшой паузы. Кто? Гладстон и Масарик. Нет, Масарик слева, с усами. Они и есть в определенном смысле мои духовные предки. Мой дед очень уважал Гладстона, а отец — Масарика. Дед и отец и купили эти бюсты. Может, вам не известен один любопытный факт, что у Масарика во время Первой мировой войны был сербский паспорт. Да, он бывал в наших краях. Мне кажется, отец ему даже помогал. Простите, не могу сейчас припомнить, кем на самом деле был Масарик, сказал Томас с полной непосредственностью. Взгляд, брошенный на него профессором Волни, представлял бурную смесь ярости и жалости. Он обернулся к Дошену, как бы в ожидании помощи, а затем выпалил обоим прямо в лицо: Господа мои дорогие, Томаш Масарик был и остается крупнейшим европейским политиком, государственным деятелем и гуманистом первой половины двадцатого века. Европа благодарна ему за восстановление одного государства, а это же было только вчера, господа, а не в каменном веке, да будет вам известно! Затем доверительно пожаловался Дошену: Послушайте, они там на этом своем острове только и знают, что чистить лошадей, бегать кросс да дудеть в волынку, ничего другого не умеют. Не вздумайте им это переводить, Геда меня убьет, шутливо добавил он.

Томас поинтересовался у Дошена, не сердится ли на что-то пожилой господин. Нет, замял тему Дошен, откуда такая мысль. Тебе показалось.

Думаю, было бы интересно отгадать загадку, кто изображен на этом таинственном портрете, заявила Тесса. Кто знает, какая здесь скрывается тайная история. Кто-нибудь раньше пытался узнать, кто эта дама? Мне она кажется похожей на одну известную актрису, не так ли, обернулась она к присутствующим.

А вы знаете, мадам, перебил ее профессор, с кем я познакомился в лагере в Альтенбурге. О, это удивительная история, сказала его жена, угадав, какой за этим последует рассказ. Со знаменитой Марией Заребинска-Броневской, никак не меньше.

Ах, вот это была актриса. Сконфуженные прежним опытом с именами, англичане только кивнули. Профессор видел, что они понятия не имеют, о ком идет речь, но ему уже было все равно. Она тоже была узницей. Ее привезли с группой заключенных из Равенсбрюка, в качестве рабочей силы на оружейный завод. Это значило, будто нас чуть ли не выпустили на волю. По крайней мере, на некоторое время мы были далеко от газовой камеры. Я видел, как эта великая и прославленная польская дива, из чьей туфельки пили шампанское, по девять часов в день безропотно крутит ручку какой-то проклятой машины. И, вы не поверите, напевает. Руки у нее все изранены, одета в лохмотья, но прекрасна и женственна. Проходя мимо, всегда улыбнется. А какое у нее было меццо-сопрано, господи боже мой. Она могла растопить им тонну китового жира в тридцатиградусный мороз, настолько у нее был теплый голос. Какой тембр, какая полнота звучания. Божественный дар. И вы знаете, что эта чаровница, вместо отдыха после целого дня на ногах у станка, организовывала для нас концерты, спектакли, чтения. Одна разыгрывала перед нами целые пьесы, все пять актов наизусть, все роли, меняла голос, играла за всех, от короля до стражника, говорила по четыре часа, а для нас пролетало, как десять минут. Это поддерживало в нас жизнь. Тогда мы решили создать оркестр для ее сопровождения. Оркестр из наших голосов, потому что других инструментов у нас не было. Мы вшестером, две женщины и четверо мужчин, бывшие профессиональными музыкантами, принялись за дело. Ноты мы так, по памяти, писали на картонных стенках коробок и своими голосами подражали инструментам, и, как настоящий секстет, играли для нашей Марии, а она в таком сопровождении исполняла даже сложнейшие арии. Мы отыграли много концертов. Охрана нас не трогала. Я убежден, что некоторые из них тоже наслаждались, слушая ее голос. Такого Шуберта, такую Casta Diva ни раньше, ни позже, за все свои восемьдесят лет я никогда больше не слышал. Такой это был исключительный голос. Мы плакали, когда расставались, как будто нас и не освобождают.

И сейчас, когда кто-то произносит «актриса», я вспоминаю изумительную Броневскую и наш оркестр. Ей нет равных. Эти современные квакушки и в две ноты не могут попасть, а тоже называются «актрисами». Огромная несправедливость.

Тесса поистине наслаждалась этим рассказом. Милан позднее обнаружит его в ее книге, записанный почти дословно. А где она теперь, спросила боязливо, как дети, которые предчувствуют, что у истории не будет счастливого конца.

Она умерла от рака, когда уже казалось, что все невзгоды остались позади. И пяти лет не прожила после окончания войны. Вот, спасла столько лагерных жизней, а для нее лекарства не нашлось.

Если бы из нее легко можно было выдавить слезу, а Тесса была не из таких, то она наверняка бы расплакалась. Вместо этого она сдержанно встала и отошла к окну. Печально смотрела на улицу. Улица была безлюдна.

Тронутый сочувствием красавицы англичанки, с которой, как ему казалось, он был излишне резок, профессор начал самым учтивым образом расспрашивать о ее работе. Значит, вы отправились по следам вашей давней предшественницы, мисс Пардоу. Смелый, но прекрасный поступок, достойный внимания. Было бы отлично, если бы вам удалось пройти буквально ее дорогой и описать в книге, как сейчас выглядят те города и места, о которых она упоминала. Та же сцена, только спустя полтора века. Кое-где вы застанете те же самые стены, которые видела и она, потому что они выдержали испытание временем, ну а где-то, бог ты мой, только пепелище. Как вы думаете, могла она знать Луизу Кар? Кто это, Луиза Кар, спросила она Дошена, а так как он не знал, то перевел вопрос. О, это одна необыкновенная женщина, тоже путешествовавшая по нашим краям. Я вам дам книгу с отличным рассказом о ней. Пусть вам Милан переведет. Это стоит прочитать. К нам сюда ее привели Вук и его дочь Мина. Луиза была дружна с Вуком. С кем, опять переспросила Тесса. С Вуком, Вуком Караждичем, ответил Милан. Кто это, Вук, поторопилась спросить Тесса, не трудясь выговорить его заковыристую фамилию. Ей казалось, что речь идет о какой-то любопытной связи между мужчиной и женщиной. О чем она спрашивает, посмотрел профессор на Дошена. Спрашивает, кто такой Вук, неловко проговорил Милан, так как вовремя не нашелся, что сказать. Трогательная, почти детская печаль омрачила лицо старого профессора. Вопрос его сильно расстроил. Эти люди теперь казались ему такими далекими и чужими. Ему больше не о чем было с ними говорить. Будто с другой планеты, беспомощно шепнул он Дошену. Вы ей объясните, кто такой Вук, у меня, ей-богу, нет для этого сил, добавил он тоном, означавшим: уберите с глаз моих этих невежд. Где Геда, тихонько спросил он свою жену. Пусть покажет им коллекцию, поздно уже.

Госпожа Волни вышла. Чтобы немного улучшить настроение пожилого господина, который ему импонировал своими знаниями, опытом и душевной стойкостью, Томас вернулся к его предкам. Скажите, может, вы подготовили и записали историю своей семьи? Ее в любом случае следует опубликовать. Я вам это говорю, как писатель и издатель. Поверьте, такой материал никто не упустит. Издатели будут гоняться за ним. Единственное, не разрешайте, чтобы кто-то хозяйничал в тексте. Такие данные просто требуют руки внимательного историка, каким являетесь вы… Едва Милан в переводе произнес слово «историк», Волни выкрикнул: Nein! Ich bitte Ihnen! Ich bin nicht![16] Скажите ему! Я не историк. Я композитор! Ein Komponist! Wissen Sie was heist das! Komponist! Wie Mozart! Mozart![17] Затем в ярости схватил с полки футляр со скрипкой, несколько раз постучал по нему пальцами, а рукой изобразил, как будто играет, чтобы собеседник раз и навсегда вбил в свою голову, кто он такой, профессор Волни. Ich spiele die Musik[18]… ла-ла-ла-ллаааа!

He понимая, почему его комплимент был так плохо принят, Томас подошел, без слов нежно принял из его рук футляр, открыл, бережно достал скрипку, прислонил к плечу, прижал подбородком и несколько раз провел смычком по струнам, чтобы настроить, подкручивая колки.

Госпожа Эмилия и Геда застали странную картину. Все смотрели на Томаса в сильном недоумении, даже Тесса. Он низко поклонился профессору, затем его супруге и, чтобы, наконец, заслужить расположение утомленного старца, тут же сыграл для него и его дамы, в сильном волнении, но, по всеобщему мнению, превосходно, два каприса Паганини, сначала номер 17, а после небольшой паузы и номер 24.

Старец вначале удивился, как и все остальные, но потом, когда понял, что человек все-таки умеет играть на скрипке, решил сесть и послушать. Вначале он слушал внимательно, затем с воодушевлением, чтобы в конце встать и обнять его. Аплодировал ему от всего сердца. Да вы скрипач, возбужденно проговорил он, что же вы сразу не сказали. В тот же миг ему было прощено все. И Масарик, и Броневская, и все остальные промахи. Наконец-то эти двое вступили на общую территорию, без незнакомых имен и дат. И почему этот вечер не начался именно так, тихо сказал профессор своей жене.

Он действительно жаждал хорошей живой игры. Настоящие мастера в его городке больше не давали концертов (у этой медвежьей власти нет ушей, чтобы их слушать), для поездок он был уже слишком стар, а ученическое скрипение вызывало у него только головную боль. Небольшое утешение давало прослушивание радио и пластинок на проигрывателе «Грюндиг», привезенном Гедой из Германии, пластинки тоже он ему покупал, но это, правда, далеко не то же самое. С тех пор как умер его хороший друг, Карло Паржик, сам он больше не играл. И не с кем, и не для кого, говорил он с чувством покорности судьбе, забывая в те минуты, что и его жена, и невестка преподают музыку, а также весьма неплохие пианистки. На самом деле, руки уже потихоньку начали его подводить, но он не хотел это признавать.

Томас был поистине поражен качеством инструмента, и тут же принялся со знанием дела расспрашивать о его происхождении. Волни только загадочно поднял руки и растопырил пальцы, и молча смотрел на него, что Томас понял как цифру десять, вот только ему было непонятно, десять чего. Ольга воспользовалась этой краткой передышкой и пригласила всех к столу, который, как она сказала, был накрыт еще до концерта, но у нее рука не поднялась прервать это редчайшее удовольствие, устроенное господином. — Вы чудесно играли, — обратилась она к Томасу, — огромное вам спасибо. Прошу вас, указала она на двери в столовую. Если бы не приглашение к ужину, профессор ему прямо тогда рассказал бы историю скрипки, которую столь восторженно хвалил Томас, чем искупил все свои бывшие, да и будущие грехи и приобрел индульгенцию, его не будут называть невеждой и ослом, а этого у старого композитора было не так легко добиться. Ему даже, о чудо, и немецкий Томаса вдруг стал более понятен, и больше он его столь резко не прерывал исправлениями. Рассказ о скрипке и известном скрипичном мастере дождался следующей встречи, последовавшей в недалеком будущем. А теперь они отправились на ужин, который уже никак нельзя было откладывать.

Удивительный человек, говорил Дошен Тессе, когда они шли по длинному широкому коридору к столовой. Только таким и должен быть настоящий профессор. Никому не может ничего объяснить, без того чтобы предварительно не отругать, почему он этого еще не знает. Да, очень милый, согласилась Тесса, усаживаясь за стол, ломившийся от различных яств. Боже мой, да это настоящий пир, добавила она.

Ужин тоже затянулся. Много ели, но и разговаривали ничуть не меньше. Правда, профессор устал, поэтому ограничился только вводными нападками на лицемерие культа голодания, придуманного ослами и идиотами, а больше всего скотами-лекарями. Если бы пост сохранял вечную молодость и здоровье, то эти богатые заграничные старперы тоже бы додумались есть по три перышка лука в день. Устриц и икру в рот бы не брали. Всё, господа, одинаково и вредно, и полезно для здоровья, следует только знать грань. Для кого-то это может быть третий, а для кого-то трехсотый кусок. Приятного аппетита. На столе появлялись разные изысканные кушанья, которыми Томас и Тесса громко восхищались, и им даже в голову не приходило от чего-нибудь воздержаться.

На том ужине Дошен узнал о них много нового, о чем они раньше не упоминали. Например, что Томас был скрипач по призванию. Он навсегда покинул сцену в двадцать четыре года, после восемнадцати лет упорных занятий, учебы и выступлений. Затем, назло отцу, пианисту, с которым он концертировал чаще всего, и который предрекал ему нищету, если он бросит скрипку, выучился на стоматолога, чтобы заниматься чем-то, максимально далеким от музыки. Восемь лет он проработал дантистом, шесть из которых в собственном зубоврачебном кабинете. Знаете, смеялся он, все это время я не мог отделаться от привычки угадывать, в какой тональности какой бор звучит, пока не появились эти новые, практически бесшумные. Когда же я понял, что все свои дни я считаю и различаю только по типам операций на разных челюстях, то испугался и бросил стоматологию. Не смог больше выносить, что вторник означает для меня не что иное, как три пломбы, две шлифовки, два протеза, три удаления нерва с лечением, одна коронка, плюс примерки, слепки, пародонтоз. Также мне начал мешать страх, который у людей вызывает моя профессия. Я продал кабинет и, к неизмерной радости отца, стал играть в одном небольшом оркестре в Бристоле, потому что для сольных выступлений было уже поздно. Потом, с капиталом от продажи кабинета я вступил в партнерство с дядей, братом отца, издателем, и теперь я редактор в издательском доме, где мне принадлежит треть акций. Читаю, пишу и издаю книги, теперь только те, которые мне нравятся, играю на скрипке, только когда хочу, потому что больше не обязан, иногда даже помогаю кому-нибудь из друзей-дантистов, но не с восьми до пяти. Всю жизнь я боялся завершенности, законченности, боялся упереться в стену, и таким образом, я, наверное, этого избегаю. И теперь ты, судя по всему, немного задержишься в издательском деле, подкалывает его Милан. Не знаю, я еще не нашел свое истинное призвание. Но время еще есть, мне всего сорок пять.

Томас и вообще был не особенно говорлив, а о себе, за редким исключением, до этого момента и вовсе никогда не рассказывал. Что заставило его настолько разоткровенничаться, задавался назавтра вопросом Милан в комнате у Летича. Может быть, именно то, что он снова выступал, как скрипач.

Тесса за ужином была почти молчалива. Она рассказала лишь парочку баек из своего журналистского опыта в женском журнале «Облик» и других газетах и журналах. Как однажды Сол Беллоу, когда она брала у него интервью, пригласил ее на ужин, а она все время по ошибке, а на самом деле от сильного волнения, называла его «господин Селлоу». Упомянула и о двух своих книгах, из которых за последнюю, под названием «Прямой взгляд», сборник эссе по женскому вопросу, получила ежегодную премию имени Мэри Шелли (Дошен свой экземпляр, подаренный ему с автографом, дал Вере, чтобы она упражнялась в английском. Домашнее чтение точно для нее, сказал он Летичу, что означало — книга симпатичная и беззлобная).

Гости хвалили вино. Милан в шутку извинялся, что больше не может переводить ничего, кроме анекдотов, ибо пьян. Томас просил Геду рассказать, откуда вообще взялась идея собирать ароматы. Ты завидуешь ему, милый мой, хохотала Тесса.

[16] Нет! Я бы попросил! Я нет! (нем.).

[17] Композитор! Вы знаете, что такое композитор! Композитор! Как Моцарт!

[18] Я играю музыку (нем.).