Дом мертвых запахов: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Они пришли вовремя, согласно договоренности, сразу после пяти. Все трое были взволнованы. Как перед публичным выступлением, сказал Томас. Как на экзамене, уточнил Милан свои ощущения. Тесса была элегантно одета, соответственно обстоятельствам. Поверх пестрого платья в желто-синий горошек она надела черный шелковый жакет с шарфиком. Милан сказал ей, что выглядит она превосходно. Она действительно была прекрасна тем вечером, позднее подтвердил он Летичу. Вокруг немного угловатого бледного лица сияли мягкие темно-каштановые волосы, и этот отсвет придавал какую-то особую ясность ее глазам. Она, как ребенок, мялась за спиной Томаса. Жми, и будь что будет, указала она Милану на кнопку звонка, ведь ты же не боишься.

Их встретили Гедеон, его жена и довольно взрослая дочь, которая чуть позже извинилась на приличном английском и ушла — готовиться к приближающемуся годовому экзамену, как она сообщила. Также они застали еще одного гостя. Сосед, агроном по профессии, так он представился, по имени Раде Боровия. Он принес какие-то газеты для Геды. Они вообще-то дружат, вместе ездят в полевые экспедиции. Его пригласили к чаю. Он был очень любезен.

Они расположились в просторном зале, утонув в глубоких креслах, будто скрываясь в убежище от проницательных взглядов, устремленных на них с портретов, писанных маслом, и увеличенных фотографий, которыми были увешаны стены. Словно следят за каждым нашим движением, пошутила Тесса. Знаете, когда я была маленькой, всегда немного переглядывалась с лицами на картинах. Извинялась перед ними, если что-то толкала, переворачивала или разбивала, или когда говорила невпопад. Я и правда думала, что они меня видят. Ваши предки, спросил Томас, показывая на портреты, и получил утвердительный ответ от Ольги Волни. Только, пожалуйста, не бойтесь, они добродушные и удивительные, обратилась она к Тессе на несколько более слабом, чем у дочери, английском, но очень сердечно. Тесса быстро пришла в прекрасное расположение духа. Гость Боровия учтиво повторял: О, вери найс. Вскоре подали чай, соленые лепешки и маленькие сэндвичи с сыром. Было видно, что они старались угодить английскому вкусу. Геда по большей части молчал. После краткого представления и обычных вопросов, которые принял на себя Милан, Тесса захотела проверить правдивость той истории из ресторана, о подарке из Америки. Томас вмешался: Зачем тратить время на глупости. Нет, правда, вы на самом деле получили в подарок ту драгоценную бутылочку, спросила она серьезно.

О-хо-хо, добродушно усмехнулся Геда, пока его жена осторожно разливала чай по тонким чашкам из старого фарфора Херендской мануфактуры. Что, и до вас дошел один их тех рассказиков? Они и впрямь были неутомимы. К сожалению, все это лишь пустые выдумки. Если бы, да кабы. Я бы ничуть не рассердился, если бы кто-нибудь мне откуда-то привез, например, один из трехсот шестидесяти экземпляров знаменитой американской коллекции дутого стекла Корнинг с литыми украшениями, прошлого века. И еще купил за доллар, да я бы тогда весь город напоил. Знаете, каждый истинный коллекционер мечтает о том, что однажды наткнется на нечто особенное, да за бесценок, и таким образом отомстит судьбе за всю ту кучу денег, что он мимоходом потратил на горы ненужного хлама. Мне приятно, что здесь есть люди, которые этому радуются. Спасибо, что придумывают прибыток, а не несчастья. Это самый лучший признак того, что народ наш вовсе не злорадный. Так ведь, Раде, он взглянул на агронома. Тот от души подтвердил: Конечно, будь иначе, они могли бы целыми днями судачить о пожаре, или ворах, которые, скажем, вломились в дом и разнесли все в пух и прах, разозлившись, что не нашли ни денег, ни драгоценностей, а лишь какие-то стекляшки. Словно знают, что это нечто весьма ценное. Вот от таких историй я бы пришел в ужас и сердился бы на них, сказал Геда, а так, эта добрая сказка мне даже немного импонирует. Вот, люди мне добра желают, и кто знает, может, и правда, в один прекрасный день сбудется. Надо только дождаться.

Мне так нравится, что семейные дома у вас хорошо сохраняются, произнес Томас, просто чтобы немного переменить тему, потому что выдумки его нисколько не занимают. Под этим небом прошлое, и правда, вовсе не мертвая декорация. Мне кажется, здесь почти в каждом доме имеются вещи, изготовленные больше трехсот лет назад.

Вполне возможно, подтвердил Геда. Мы, знаете ли, бережливый народ. Мало что выбрасываем. Если кто по глупости и отложит что в сторонку, тут же найдется, кому подобрать. Вот, например, я, как настоящий старьевщик…

Ольга угощает гостей: пожалуйста, попробуйте. Правда, нам не удалось для угощения найти ничего трехсотлетнего, поэтому пришлось приготовить свежее. И трех часов не прошло, как мы закончили, но все-таки мне кажется, получилось вполне неплохо. По крайней мере, пока мы не откопаем что-нибудь старше трех веков. Все засмеялись. Лепешки были вкусные. Вери найс, грохотал агроном Боровия.

Кстати, внезапно сказал Геда, видел я экземпляры из коллекции Корнинга. Причем здесь, у нас в Воеводине. И даже играл с одним, вот только тогда я понятия не имел, что это такое. Когда ребенком гостил у своих родственников по материнской линии, у семьи Никич в Сомборе, то тайком брал из серванта, с нижней полки, стеклянную карманную фляжку с портретом Лайоша Кошута, делал я это из-за картинки, которой восхищался и старательно разглядывал со всех сторон. Вырони я тогда случайно бутылочку на каменную плитку в прихожей, тут же разбил бы превосходный экземпляр с ручной росписью, оригинал Корнинга, один из всего пятидесяти экземпляров, середины девятнадцатого века. По счастью, я очень бережно держал прекрасное стекло. Понятия не имею, где оно теперь. Мое родовое наследство, но мне было не суждено. Любой музей сцапал бы его, как лещ приманку. Очень надеюсь, что оно до них дошло. Поскольку не мог вспомнить, как будет по-английски «лещ», Дошен перевел: «как рыба приманку». Он использовал слово «fish». Bream[10], спокойно поправил его Геда, чем вызвал настоящее изумление гостей. Он, получается, не только знает английский, но еще и такие тонкости. Дошен несколько смутился. Геда, улыбаясь, поспешил объяснить им, что совершенно случайно — это лексикон из его юридической практики в Водном содружестве. В других областях, не связанных с водой, мой словарь совсем беден, сказал он. Я вас немного удивил, коллега, обратился он по-приятельски к Дошену. Как, вы сказали, называется лещ? Bream, bream. Думаю, я никогда и не знал этого слова, сказал Милан. Вы никогда не работали в Водном содружестве, смеется Геда.

Дальше беседа текла гораздо проще, можно сказать, совершенно по-дружески. Гедеон Волни оказался весьма любезным хозяином. Привыкшие к невротичным копателям-коллекционерам, что вечно нацелены на какую-то добычу и охвачены единственной мыслью, как до нее добраться, англичане были приятно удивлены любезностью Геды и его спокойствием. Они рассказывали ему о своей работе, о дальнейших планах, предстоящей поездке в Венгрию. Упоминали о трудностях, с которыми сталкиваются. Тоску в архивных учреждениях, леность чиновников, но, в то же время, и добрую волю отдельных специалистов и людей, помогающих им. Томас приступил к серьезным расспросам о коллекции, но тут появились родители Геды, жившие в другом крыле дома. Они, похоже, пришли немного раньше, так как было договорено, что они присоединятся к гостям только после осмотра коллекции, но ничего не поделаешь, вот они, оба одетые как на церковную службу. Худой, почти прозрачный господин восьмидесяти лет, в темном костюме-тройке, тщательно причесанный на косой пробор, и его жена, выглядевшая гораздо крепче мужа, в темно-синем платье с белым батистовым воротничком и брошью (с изображением тюльпана) на груди.

Знакомство произошло в полном соответствии с этикетом. Сначала дипломант Пражской консерватории (выпуск 1928-29 гг.) галантно представил свою супругу, Эмилию (студентку той же школы, но недолго), а затем назвал и свое имя: Янко Волни. Оба поздоровались за руку со всеми гостями. Затем господин добавил, что он профессор, композитор, директор музыкальной школы, скрипач и так далее. Можете представить, насколько я юн, шутил он, если успел сыграть на похоронах уважаемого и любимого профессора Леоша Яначека. Честно говоря, тогда я был еще студентом, но все равно было это довольно давно. Так как он говорил по-немецки, это его легкое самоироничное замечание выслушали с улыбкой только домашние. Остальные кивали головой, не очень понимая, чему. Геда помог отцу усесться в кресло, очевидно, на его обычном месте, и отец попросил гостей не обращать на них внимания и продолжить беседу. Несмотря на то, что среди многих иностранных посетителей коллекции часто встречались капризные торговцы, случайные люди, шпионы, скучные собиратели (это болваны особого сорта, ругался на них старый капельмейстер), он всегда старался быть по отношению к ним как минимум предупредительным. Это наша обязанность, говорил он домочадцам. Сейчас, когда у власти пустоголовая беднота, мы должны быть благодарны любому, кого занесет в нашу сельскую общину, и кто не вор и не разбойник. Хотя бы у детей будет возможность посмотреть на нормальных людей, а это уже кое-что. Главное, чтобы Геда не слышал, — добавлял он, по большей части, в его присутствии.

А теперь он расспрашивал, в первый ли раз гости в нашей стране, как им тут нравится, а потом об их исследованиях и работе. Они терпеливо отвечали. Томас достаточно храбро принял вызов говорить с ним на немецком. Плохо его понимая, профессор постоянно просил повторить, а затем сам правильно произносил то, в чем ранее запутался Томас, и выглядело это, будто он поправляет какого-нибудь нерадивого ученика, что окончательно парализовало несчастного англичанина. Ваш немецкий хорош, но для меня, извините, немного непонятен, сказал профессор Волни. Поэтому давайте перейдем на языки, которые мы знаем лучше. В дальнейшем он обращался к нему через Дошена на сербском.

Он похвалил их интерес к нашему прошлому. Это только англичане еще умеют и могут, отдал им дань. Европа погрязла в подлости и коммунизме по колено. Посмотрите только на эту маоизацию Франции. Только Остров еще держится. Там люди все еще знают, что история началась не вчера. Он порекомендовал Томасу в своем изучении Досифея (Досифия, как он последовательно произносил) обратить внимание на одну ключевую культурную и политическую фигуру того времени: митрополита Стратимировича. Их отношения следует рассмотреть с нейтральной позиции, такой, как, например, ваша. Эти местные разжиревшие марксисты в один голос лопочут о том, что они были врагами, это вообще их самое любимое понятие. Они терпеть не могут читать, вот так-то.

Томасу уже встречалось это имя, но он захотел записать его еще раз. Язык у него спотыкался об эту сложную фамилию. Три раза писал «Страстратитимиртратимирович», и Дошен ему тихонько диктовал по буквам. Митрополит наконец-то был помещен в блокнот, а старый профессор заметил: Нелегкая это работа, господин мой хороший.

Агроном Боровия вежливо попрощался и ушел. Геда вышел его проводить.

А вы еще не видели коллекцию, спросил профессор немного удивленно и почти пропустил мимо ушей отрицательный ответ. Геда хотя бы представил вам наших предков? — показал он на портреты вокруг. О, нет, не успел, но нам бы хотелось, учтиво ответил Томас, видимо, ожидая несколько общих пояснений о порядке следования поколений семьи. Тут он ошибся, хотя впоследствии твердил Дошену, что нисколько в этом не раскаялся. Последовало многословное и подробное знакомство с генеалогическим древом Волни на протяжении веков, с немного грустным вводным замечанием: Наш ствол силен, но, к сожалению, не изобилует ветвями.

Я начну с самого старшего, с основателя этого дома, в котором вы сейчас находитесь. Это мой прапрадед, сказал старый профессор, подошел к картинам и встал перед первыми двумя, как будто это школьная доска. А это прапрабабка. Это единственные два портрета, которые писаны не с живых моделей, а позже, с дагерротипов, но лица переданы совершенно точно. Оба работы Романовича, художника из Нови-Сада, мастера своего дела. Может, вы уже видели его полотна, а еще он писал иконы по стеклу. Не помню, чтобы мы слышали это имя, думал вслух Томас, глядя на Милана. Нет, не слышали, согласился тот.

Да, господа мои, это вот Николас — Никола Волни, доктор наук Братиславского университета, директор местной гимназии, профессор, ботаник, зоолог, минеролог, химик, а немного и технолог, как сейчас бы это назвали. Родился в 1759-м, умер в 1827-м году. Тесса подошла, чтобы лучше рассмотреть вытянутое лицо, высокий лоб, серьезный, немного с прищуром взгляд и длинные волосы, разделенные слева низким пробором. Он выглядит очень интересно и одухотворенно, сказала она. Благородный человек. Таким он и был, милая госпожа, продолжил капельмейстер. Истинный естествоиспытатель и знаток природы. Каждый свой урок в гимназии он заканчивал нравоучением: собирайте гербарии, молодые господа, изучайте растения и животных, посох в руки, торбу за спину — и в лес. Заглядывайте в душу природы, слушайте, как бьется ее пульс. Узнайте ее, ведь к неучам она жестока. Она вас сотворила, но в мгновение ока может и «растворить».

Госпожа Эмилия достала из стеклянного шкафчика какую-то древнюю книгу и с гордостью показала ее Томасу: Посмотрите, это его учебник зоологии 1798 года. Что скажете? Томас внимательно разглядывал книгу, полную чертежей и рисунков, даже Тесса перегнулась через его плечо, чтобы посмотреть. Янкиша, прочти им это, об овце, это должно им понравиться, они благородные люди, предложила госпожа Эмилия. Композитор колебался. Как вы думаете, спросил он Милана, хотели бы они прослушать один урок из этой книги. Уверен, что да, ответил тот с убежденностью в голосе, и пока профессор менял очки, перевел вопрос Томасу. Папа, их интересуют совсем другие вещи, вмешался Геда, который только что вернулся, не стоит им надоедать. Ну да, сказал профессор, держа в руках раскрытую книгу и глядя на симпатичный рисунок овцы с двумя ягнятами. Как, вас это не интересует, спросила пожилая дама Тессу, на немецком. Хоть и не поняв ни слова, та с улыбкой кивнула головой. Да, да, конечно, ответил за нее Томас. Затем повернулся к Гедеону и добавил, будто извиняясь: Меня действительно привлекает все из тех времен. Это мой любимый век.

Овца — настоящее благо среди домашней живности, читал профессор хорошо поставленным голосом. Мать сообщества домашнего скота. Если человек по-человечески за ней ухаживает, в ней нет ничего, что он не мог бы использовать. Ни одна часть ее тела не является балластом. Все идет в дело и находит применение. Шерсть, молоко, мясо, шкура, кишки, рога и даже помет. Он применяется для удобрения почвы. Это очень милое создание. Пугливое, беззащитное, возбудимое животное, но преданное хорошему пастуху, которому каждый год приносит одного или двух ягнят. Это ласковое молодое существо, созданное по образу Божьего агнца, кротостью своей смягчает любую человеческую грубость и грех. Ягнята — радость животновода. Век овцы недолог, она живет всего 12–13 лет. Они бывают разных пород, но путем скрещивания и стараниями человека каждая порода может быть улучшена. Следует бережно заботиться и следить за овечкой, потому что ее подстерегает зараза и болячки больше, чем других животных. Больную овечку можно узнать по тому, что она потеряла живость, глаза ее наполняются грустью, голос звучит болезненно, или видна рана, или отекшее вымя. Если она заболела, ее следует лечить, так же как и человека, разными медикаментами и лекарственными растениями. Из растений против овечьих болезней хороши шалфей, вереск, подорожник (в качестве примочки на рану), мята, тысячелистник и ромашка. Раны необходимо промокать йодом, посыпать серой или бурой, а промывать спиртом. Отекшее вымя обложить примочками с теплым отваром цветков бузины. Заботьтесь об этом благословенном животном, оно заслуживает этого и платит только добром.

Что скажете, обратился к гостям профессор, глаза его искрились. Какой это урок, братец мой. Звучит как поэма. Мой прапрадед был натуралист-гуманист, но этот тип ученых, по крайней мере, тут, у нас, полностью исчез. Стоит только посмотреть на сегодняшние сухие учебники о природе. В них все набросано, как камни на покойника, без воображения, без отношения, ну как дети могут полюбить такое. Вот это — настоящие учебники, подчеркнул он, если вы можете это перевести. Я надеюсь, добавил он, что у вас, там, на Острове, это не так. Томас ему добросовестно поддакивал, что привело профессора в хорошее расположение духа.

А если бы вы только видели, как он составлял свои гербарии. Один хранится здесь, он подарил его школе в качестве учебного пособия, он прекрасен. Я только прошу вас не упустить возможность посмотреть те два, что хранятся в Национальном музее, в Будапеште. Это настоящие шедевры. Школьникам раньше устраивали специальные экскурсии, чтобы они могли посмотреть на такую красоту. Томас записал в записной книжке: Буд. Нац. муз. Волни: Герб. обязательно.

А что вы скажете об этом рукописном тексте, сиял профессор, показывая ему какую-то заметку на внутренней стороне обложки книги Н. Волни: Historae Naturalis Elementa, Buda[11] 1803. Скажите сами, разве каждая буковка не похожа на целый чертеж. Томас искренне восхищался выписанными, как по линейке, одинаковыми строками, украшенными буквицами. Я большой любитель каллиграфии, сказал он, прошу вас, скажите, что тут написано? Это, хотите, верьте, хотите — нет, рецепт. Кто-то, видимо, дал ему какое-то лекарство от ломоты в костях, от которой он, бедняжка, страдал и умер. Вот: больное место, прежде всего, обложить листьями розы (rosa centrifolis), сверху намазать смесью отваренных вместе петрушки, клевера и горчичных семян. Держать под шерстяной повязкой три с половиной часа. Смыть теплой водой, просушить и обложить старым салом. Держать пять-шесть часов, смыть горячей водой, в которой предварительно проварить соль (две-три полные горсти). Лечение повторять каждый день, в течение трех недель.

Я запишу этот рецепт, сказала Тесса, уверена, он гораздо лучше помогает от артрита, чем те жуткие пилюли, которыми нас травят. Можно? — спросила она. Конечно, пожалуйста, — ответил Геда.

А вот рядом с ним его супруга, моя прапрабабка, Харита Саборска-Волни, вернулся профессор к портретам. Не женщина, а индеец-апач. (Милан перевел: очень сильная личность). Дочь инспектора шелкопрядильной фабрики из Ирига. Это ей мы должны быть благодарны за то, что обрели крышу над головой. Доктор Волни управлял гимназией, писал учебники, давал имена травам, а его жена складывала крейцер к форинту и покупала пашни и виноградники. Время от времени он ночевал в поле, поднимался до зари, насквозь промокший от росы, только чтобы понаблюдать, как на рассвете раскрывается какой-нибудь цветок, но понятия не имел, что ночует на собственной земле. Еще тут у нас хранится ее письменный запрос в муниципалитет на отведение участка земли под постройку дома. Я сильно нуждаюсь в помещениях, — писала она от первого лица, хотя на тот момент помимо мужа у нее было еще трое детей, — так как обращение с вином и хранение различных орудий и бочек требует подвалов и амбаров, а я купила большие виноградники, тут очень много работы. И она воздвигла это здание и все остальное. Директор первый раз пришел на стройку, когда копали фундамент, а второй, когда заселялись в дом, и потом просто наслаждался им. У него было отдельное помещение для сушки растений. Позже мы вам покажем, теперь это Гедина мастерская. Я не позволю ему лазить по чердакам, решила Харита, пусть его согревает солнышко. Восемь дочерей и сына подняли они в этом доме. Раз уж дети рождаются, пусть растут в своем дворе, а не по мрачным квартирам, говорила она. Что задумала, то и сделала.

С портрета все это подтверждали маленькие глазки на личике сердечком, которое, подпертое жестким кружевным воротничком, выглядело очень плоским, обрубленное зализанными желтоватыми волосами. Масляная краска на щеках слегка потрескалась, поэтому казалось, что они покрыты паутиной.

А это их сын, Янко Н. Волни, в честь которого назвали меня. Единственное, прошу вас, скажите, вам это на самом деле интересно, произнес он учительским тоном. Геда и Ольга в этот момент как раз вышли. О, йес, сказал Томас, на самом деле. А затем добавил по-немецки: яволь.

Этот мой прадед одно время был профессором, как и его отец, потом он стал известным экономистом, винодел, каких свет не видывал, бабник, повеса, кутила, которому в наших краях не было равных, а уж здесь-то в этом знают толк. (Милан все это объединил в одном названии: бабник). Часто говорил сам о себе, что он создатель нового академического звания — революционный выпускник. В какой-то мере это верно. Он лично добился, чтобы выпускникам нашей гимназии 1848 года аттестаты зрелости были выданы без экзаменов, так как школа все равно будет закрыта, пока идет война. Они созреют в бою, обосновал он свое ходатайство. И правда, многие вчерашние гимназисты, это всем известно, прямо со школьной скамьи отправились на Сентомаш[12]. Этот разудалый холостяк и любитель женщин крестил семейство Волни в православие. До этого мы относились к евангелистской церкви. Он полюбил свою Даринку, видите и сами, какая была красавица. Тесса отметила брошь в форме тюльпана на прекрасно выписанной блузе с пышными рукавами. Дочь священника Берича, а он был гневлив и резок. И слышать не хотел, чтобы его единственная дочь вышла за гусита, так он, в родительской ярости, называл своего будущего зятя. Даринка говорит: или за него, или в Дунай с обрыва, для меня это не пустая фраза, а истинная правда. Что оставалось гуситу, как не поменять веру. Дело было сделано в три недели. Очень уж он спешил. На третий день после Рождества крестился, на Богоявление помолвлен, и женился на свою новую, а нашу теперешнюю славу[13], Святого Атанасия, которая приходится на 31 января. Позже бывший гусит отвечал на ектении так, что люди специально приезжали из окрестных деревень послушать его теплый баритон, а протоиерея Берича было еле слышно. Янко придумал лекарство для прокисшего вина. Насыпать в бочку полведра еловых щепок и опилок, а сверху прямо на вино слой пчелиного воска, тонкий, чтобы плавал. Менять каждый десять дней и ничего не бояться. Так он написал в своей известной книге «Поучения из области виноделия». Вы знаете, этой книгой в здешних местах пользуются и поныне. Бабка Даринка занималась живописью по шелку. Пейзажи и натюрморты. Вот, это одна из ее работ. Жалко, выцвела, плохие были краски, что поделать. Сейчас уже еле видно.

У этой пары было две дочери и сын. Вот он, это мой дед. Я его хорошо помню, хотя такого человека и не следовало бы. В молодости он прославился женитьбой, а потом его жалели из-за трагической гибели. Он, знаете ли, эту мою бабку Елку посватал у ее первого мужа, совершенно серьезно и обычно, как будто сватает у отца. Тот, конечно, немного в изумлении, а больше в ярости, отказал, считая это наивысшим издевательством, а мой дед, тогда молодой юрист, только-только открывший свою контору, схватил Елку за руку и за дверь. Спасибо, до свидания. Тот за ним. Стой, несчастный, убью как зайца, буду стрелять, а был он офицером. Приходи лучше к нам завтра на ужин, если не лопнешь от злости, кричит ему Стево, и с Елкой — юрк в фиакр. Сам же потом вел бракоразводный процесс и развел свою жену с тем офицером. Потом в шутку рассказывал, что, по сути дела, женился в процессе самообороны. Захотел немного покататься с дамой, а тот ему пригрозил убийством, так что ничего не оставалось, кроме как жениться. Вот таков был наш Стеван Волни. Имя он получил в честь Кничанина[14]. Дошен не стал это переводить, так как не было смысла. Они все равно не поняли бы, в чью честь. Рядом с ним, это моя бабка Елка, урожденная Виткович, в первом замужестве Клисарич, учительница и большой энтузиаст женской гимнастики. Одна из первых участниц тогдашнего общества «Сокол». Милан вынужден был спросить, что такое «Сокол». Профессор ему объяснил. Она сама финансировала строительство теннисного корта для женщин, здесь, в нижнем парке. Сейчас от него не осталось и следа. Разрушила эта новая свобода.

Мой дед Стево трагически погиб в нашем домике на винограднике. Он был опекуном двух осиротевших детей работника виноградника. Девочка была послушной и тихой, а мальчик, к несчастью, тяжело болел. Маниакальная шизофрения или что-то в этом роде. Только дед Стево мог его успокоить. Мальчик его обожал и слушался во всем. Дедушка упросил взять его учеником к каменщику. Он его навещал, защищал. Однажды, летом 1913 года, дед привез их в Ярменовцы, чтобы они с сестрой провели с нами неделю на винограднике. Здесь их отец когда-то частенько работал, пусть дети видят, они должны им гордиться, говорил дед. Он показывал им фруктовые деревья, посаженные и выращенные их отцом, ограду, сделанную собственными руками. Лично я боялся того парня, Йован его звали. Моя мама тоже. Мы от него убегали, прятались, а дед на нас ругался. Не делайте так, это грех. На него это плохо влияет. Летом дед любил спать на улице, на деревянном балконе. Однажды ночью у этого несчастного случился приступ, он выскочил из дома и какой-то железной палкой размозжил деду голову прямо на подушке, а затем в яростном безумии с воплями умчался через виноградник в лес. Папа утешал бабку Елку, которая и полугода после этого не прожила, мол, смерть застала деда во сне, он даже не успел проснуться и не понял, от чего умер. Может, он говорил это, чтобы и самому легче перенести потерю. Я помню, как мать в то утро запихивала меня в коляску, и как кучер погонял лошадей, помогая ей как можно скорее попасть домой. Этого бедолагу схватили и судили. Держали в каких-то тюрьмах и больницах, а потом, где-то под самый конец войны, он появился здесь. Развалина, а не человек, ни единого зуба, весь в струпьях, на голове едва с десяток волосинок, но все равно дергает их и рвет. Вот так бродил он по городу, и все время повторял: не бейте меня, вот скажу дяде Стево, а никто его и не трогал. Кто-нибудь ему что-то подаст, он не ест, бережет. Говорит: надо оставить дяде Стево, он голодный, а я нет.

У Стевана и Елки было три дочери и сын, мой отец. Вот, это мои родители, Теодор и Мария, портреты кисти местного художника Поповича. Отец был основателем городского оркестра, которым дирижировал полных двадцать лет, хотя, как и его отец, окончил юридический факультет в Граце, а по природной склонности был изумительным виноделом. Из России им был привезен один сорт желтого винограда и привит в нашем винограднике. Именно из-за него наш траминац[15] был лучше, чем у других. Во время Первой мировой войны он сдался русским на Галицийском фронте, и с тех пор след его затерялся. Нам сообщили: пропал без вести. Мама и я, тогда уже взрослый гимназист, думали, что он погиб. Оплакали его. Однажды он внезапно появился и застал нас в глубоком трауре. А потом был праздник. Я помню, как он играл какие-то русские баллады на этом роге, привезенном оттуда мне в подарок. Сказал, грузинский. Я так никогда и не научился на нем играть. Мой отец был музыкальным гением, я ему и в подметки не гожусь.

[10] Лещ (англ.).

[11] История природных элементов, Буда (лат.).

[12] Ныне г. Србобран, речь идет об участии в Венгерской революции 1848–1849 гг.

[13] У православных сербов день святого покровителя семьи.

[14] Стефан Петрович Кничанин (1807–1855) — сербский генерал, предводитель сербских добровольцев Воеводства Сербии в период Венгерской революции 1848–1849 гг.

[15] Сорт белого вина.