Дом мертвых запахов: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Спустя немногим менее двух лет доктор Густав Хайнеман умер в доме престарелых, куда он вместе с женой переселился той же зимой, сразу после визита в дом Волни, чтобы продолжить работу над книгой. Прошло несколько месяцев, прежде чем Геда узнал о его смерти. Собственно говоря, об этом его, опосредованно, известила кёльнская почта, обратной маркой на письме, которое он послал своему другу на адрес дома престарелых. Он отправился навестить госпожу Хайнеман и разделить с ней огромное горе, и едва смог найти это учреждение. Дом стоял в каком-то парке, довольно далеко от города. Госпожу Хайнеман он застал в маленькой комнатке, сидящей на кровати и баюкающей туфлю, качая ее нежно на подушке, как младенца. Она его не узнала и не отвечала на вопросы. Если бы в какой-то момент она не сделала пальцем знак молчать, чтобы не разбудить «ребенка», он бы уехал в полной уверенности, что она его даже не заметила. Такое грустное зрелище его глубоко опечалило.

В доме престарелых не знали, на каком кладбище похоронен старый господин. Всем занимались люди из похоронной конторы, которым он заплатил заранее, когда еще был жив, так сказали Геде. Пусть из полиса госпожи возьмет адрес, и можно расспросить, где похоронили указанное лицо. Геда знал, что Хайнеман завещал свою богатейшую библиотеку заводскому институту. Даже там никто не мог ему сказать, где он похоронен. Только от Геды они в первый раз услышали, что он умер. Sic transit[25]…

Одоролог, одорологовица и их одорченок, это были новые звания, которые Летич присвоил молодым членам семейства Волни. Они на это не обижались, даже именно так подписались на открытке, которую тем летом прислали ему из Словении. Больше всего над его остроумными шуточками смеялась маленькая Мила, которую все еще так называли дома, чтобы отличать ее от большой Эмилии-Милы, бабушки, в честь которой ее и назвали, хотя она уже давно переросла прозвище. Вообще, Летучий приобрел в ее лице не только благодарного слушателя для своих шуточек и каламбуров, но и хорошего ученика для уроков английского, которые она начнет брать у него сразу же после тех летних каникул.

По его мнению, это была милая, правда, немного вялая и грустная девушка, склонная к типично провинциальным комнатным, девическим мечтаниям о мире, который ей представлялся то каким-то пугающим, мрачным туннелем, в который нельзя и ногой ступить, а то манящим цветущим лугом, ждущим только ее. Ей действительно было сложно проверить и выявить свои устремления, как она в полной мере не осознавала и своей силы. С детских лет училась игре на фортепьяно, имела приличные успехи в школе, но фамилия не позволяла ей всерьез выяснить, есть ли у нее на самом деле к этому талант. Даже строгий дед Янко не был достаточно суров, единственное, он ей часто говорил, что темп у нее сбивается, а фортиссимо вяловато. В средней школе у нее тоже были хорошие оценки, вот только и здесь, конечно, помогало общее домашнее образование, которое, честно говоря, больше переходило в ее тетрадки, чем на самом деле влияло на формирование личности. Она читала книги, кое-что и сама тайком пописывала, учила английский, однако все мощные знания, что кружили по их дому, или в беседах домочадцев, или при соприкосновении с разными посетителями, ее как-то обходили стороной, потому что были для нее не особо интересны. Поскольку в семье на протяжении вот уже многих поколений были достигнуты самые разные вершины, она, в сущности, не вполне понимала, чего ожидают от нее, то ли просто продолжить, то ли самой что-нибудь откуда-нибудь начать, хотя в точности не знала ни что, ни откуда.

Бывали дни, когда она проводила время в пространных, как кино, мечтаниях о великих потрясениях, неизвестных городах и интересных людях, которых она покоряет и от этого получает сильнейшее наслаждение, а потом ей вдруг придет на ум фантазия уединиться, запереться в комнате и заниматься по восемнадцать часов в день, чтобы добиться чудес на фортепиано и таким образом в один прекрасный день показать всему миру, что она может и умеет. То она хотела стать, как, например, Тесса, писателем, журналистом, красавицей, исследователем, путешественником по миру, обольстительницей, или же не отрываться от фортепиано и играть, как Марта Аргерих, как бог, как они говорили в шутку, слушая записи великой пианистки, и быть увлеченной этим всю жизнь, как папа ароматами.

И хотя парни не особо за ней бегали, были такие, кто звал ее на танцы, прогулки и дни рождения, с которыми она целовалась и обнималась в темноте. С некоторыми из них она даже переписывалась, наполняя письма исступленными и весьма ласковыми любовными выражениями. Но все это была лишь школьная практика, как сказала бы она, это еще не были настоящие отношения.

С мамой и бабушкой она часто вела так называемые «женские» разговоры, которыми те наслаждались. Я нашла парня, сообщала она им, точнее, сделала рисунок, фоторобот, теперь я точно знаю, каков он. Они смеются. Он должен быть умным, как дед Янко, играть на фортепиано, как Рубинштейн, прекрасно говорить по-английски, выглядеть, как Дэвид Боуи, любить баскетбол, носить хорошие джинсы, иметь собаку и быть вежливым, как папа. Они слушали ее с улыбкой, закармливали сверх меры и уверяли, что именно такого и даже лучше она и заслуживает, и что она наверняка его найдет, ведь какой умный парень сможет пройти мимо красивой, доброй, умной и милой девушки, о чем говорит само ее имя. Впрочем, иногда они пытались, хотя бы отдаленно, поколебать ее уверенность в том, что касалось внешности будущего зятя. Им обеим больше нравились более мужественные брюнеты. А не такие блондинистые, изнеженные, как Дэвид Боуи, если они вообще точно знали, о ком идет речь. Не тот ли это, с накрашенными ногтями, как бы удивлялись они наивно.

Она довольно хорошо знает английский и просто развлекается, я для нее какая-то забава, а не преподаватель, говорит Летич, но все же мне кажется, что она хмурая, вялая и какая-то незавершенная личность. Может быть, на самом деле, она недостаточно самостоятельна. Растет в этом доме, как кактус в цветочном горшке. Следовало бы уговорить Геду, чтобы ее отправили ненадолго в Англию. И ей этого очень хотелось. Никто не имел ничего против. Ждали, когда она окончит школу. Ольга об этом уже и с Тессой поговорила. Та пообещала всяческую помощь.

Летич и Дошен продолжат приходить на «сеансы» к Геде и после отъезда англичан в Венгрию. У Владо даже было на несколько визитов больше. Он переводил им вместо Милана, пока тот занимался подготовкой документов для конкурса на место ассистента в каком-то канадском университете Ватерлоо, о котором никто из них до этого не слышал. Тесса даже сказала, сквозь смех, что Милану лучше проверить через посольство, существует ли это место на самом деле, потому что все выглядит так, словно он поддразнивает Владо. Этот же только усмехался и ворчал: наш Миланко поспешно выполняет маневры, готовит войска, ведь на следующий год он отправляется на Ватерлоо. Дошен же считал, что в таком университете у него будет меньше преподавательских обязанностей, и он быстрее напишет докторскую («Переводы произведений Шекспира на сербский язык в период романтизма»), для которой он уже собрал довольно много материала. Поэтому, несмотря на все уколы Летучего и укоризненные взгляды Веры, он бросил все силы на комплектацию своего научного досье. Все-таки, это значит, что… Не значит, перебивал он Веру каждый раз, когда она пыталась начать серьезный разговор на эту тему. Во-первых, я еду не навсегда, а всего лишь на год… Ну да, это только для тебя «всего лишь», об этом я и говорю. Во-вторых, насколько мне известно, женщин тоже пускают в самолет, даже молодых журналисток, которые красятся в блондинок, старался он быть остроумным на манер Летича. В платиновую блондинку, исправляла она его, вот, ты меня уже забыл.

Она тоже была вместе с Миланом в доме Волни, когда произошел странный инцидент между Гедой и каким-то случайным визитером из Белграда, по фамилии Марич. Тот собирал табакерки и кисеты для нюхательного табака, да и вообще всякие старинные предметы, вот кто-то и порекомендовал ему осмотреть коллекцию Геды и расспросить о возможном обмене, или хотя бы просто познакомиться. Симпатичный и довольно говорливый человек. Он тут же разговорился со всеми. Сыпал историями из своих коллекционерских путешествий. Рассказывал о своих удачных обменах, мелких мошенничествах и барышах. К примеру, от него ничто не могло ускользнуть, если он на что нацелится, или вынюхает ценный предмет, даже будь тот под землей спрятан, такой он по природе, да и напрактиковался. Он показал им несколько своих вещиц. Одну серебряную коробочку для табака, украшенную перламутровыми листьями, которой пользовался сам, очень дорогую и старинную, и еще две, только что приобретенные, где-то здесь, в одном месте, через каких-то людей, со словами: настоящий коллекционер никогда не открывает своих сообщников, — не так ли, коллега, — спросил Геду. Они тоже были серебряные, с чудесными золотыми украшениями на крышках в виде раскрывшихся цветков и бутонов роз, обе с золотыми монограммами. Очевидно, украдены из наследия старого Хоргошского графства, сказал Геда, посмотрев на изящно выполненные буквы инициалов.

Марича заинтересовал графский дом, он записывал имена, которые диктовал ему Геда, а потом вдруг начал по-свойски удивляться, почему господин Геда, — так он его все время величал, — не собирает что-нибудь действительно ценное. Поскольку все посмотрели на него с некоторым удивлением, он постарался развить свою мысль. Какой-нибудь фарфор, или серебро, или, скажем, мебель. Этого добра по Воеводине навалом, вот, вижу, есть и у вас. Я имею в виду, не собирать коллекцию, ведь вещи можно обменивать, кое-что продавать и покупать нужное вам. Вот, — он привел собственный пример, больше всего любит табакерки и собрал их уже достаточно, настоящий коллекционер никогда не называет точную цифру, не так ли, коллега, но он приобретает и другие вещи, в сущности, все что попадется. Схватит, а потом смотрит, куда что пристроить, говорит хулиганским тоном. Поэтому и Геде от всего сердца рекомендует собирать и что-нибудь более практичное, что-то, что может принести деньги, а уж остальное — для души. Для этого всегда найдется место.

Явно рассердившись, что судьба ставит его в один ряд с подобными людьми, Геда в ответ вскочил и произнес довольно едкую речь о ничтожности конкретной материи, или, как сказал бы Летич, один из своих трактатов против всего твердого, из которого бедняга и простак Марич понял мало или вовсе ничего.

Разрешите, прошу вас, обратился к нему Геда, на что тот слегка усмехнулся. Представьте, что мы здесь и сейчас вместо этих флакончиков рассматриваем какое-нибудь старое здание, крепостные стены, развалины какой-нибудь церкви или, например, кость мамонта, осколки глиняной чаши из древних времен, рисунок на античной вазе, серебряный кувшин или два метра какой-нибудь ткани времен Неманичей, и что! Разве все это нам не говорило бы лишь о времени, которое всегда прошедшее и которое безвозвратно умчалось, и нам сразу, с первого же взгляда ясно, что ничего из того, на что мы смотрим, не означает более того, чем оно когда-то было. Разве все, что я перечислил, не является всего лишь напоминанием о смерти? Влечет ли вас что-нибудь из этого в далекие туманные пространства, затемняет ли на мгновение сознание, окутывает соблазнительным теплом? Не знаю, как вас, но меня нет. Нисколько. Это слишком поздно остановленное разложение и эта обугленная материя оставляют меня совершенно равнодушным. У меня нет ни малейшего желания разглядывать полуразрушенные башни, надкусанные кости животных, обломки глиняных горшков, столовые приборы с чужими монограммами или потертые кресла на шатающихся ножках. Прошу вас! Позвольте! Все это холодное и мертвое, несмотря на то, что его все еще можно видеть, а кое-что может еще и послужить. Аромат, напротив, жив, потому что он может сохраняться только в живом состоянии. Он или исчезает, или живет, руин аромата не существует. Руины — это то, что потеряло запах. Только он, эта частица воздуха, только он может напитать нас неопровержимым доказательством существования. Он убеждает нас в постоянстве дыма, этого самого неустойчивого из всех явлений природы. Вот, скажите теперь сами, разве это не мистика? Дым — это не что иное, как синоним преходящего, скажете вы. Дым — непостоянство в чистом виде, это вам любой подтвердит. Есть ли на свете что-нибудь более эфемерное, спросите вы. Дунет ветерок и развеет в небытие. Полет бабочки может стереть всякий его след, как говорит мой отец. Но, опять же, смотрите, это так и не так. Существуют сотни закупоренных доказательств, в этих флаконах, ароматные остатки давних времен, которые опровергают это наше представление. Миллионы поколений бабочек сейчас — всего лишь пошлый и пустой воздух, но есть, и здесь мы это видим, некий ароматический эллипс, который существует и дышит почти три с половиной века. Разве это не триумф дыма, господа. Если мы сейчас возьмем…

Тут Геда резко оборвал фразу, посмотрел немного растерянно на своего гостя Марича, а затем умолк. Сел, повернулся к полке и больше не вымолвил ни слова.

Наступила странная тишина. На лице Марича было слегка безумное выражение и полуулыбка человека, который забрел туда, где больше не может ориентироваться. Потом он неловко и почти испуганно собрал свои табакерки и попрощался. Опаздывал на поезд. До ворот его проводил всегда и при всем присутствующий агроном Боровия. Геда вскоре извинился, сказал, что нехорошо себя чувствует, и все разошлись.

Прекрасно говорил, сказала Вера по дороге, хотя, как этнолог, с некоторыми вещами я бы не согласилась. Он и сам в какой-то момент понял, что пустился в ненужную дискуссию с человеком, который не в состоянии уследить за его мыслью, поэтому и остановился так резко. Ему просто стало неловко. Было видно, как он смутился. Милану она предложила, чтобы он об этом Геде больше не напоминал. Как будто ничего не случилось.

Геда, однако, сам подробно объяснил этот немного необычный случай. Много раз он защищался от таких нападок. С самого первого дня он был вынужден объяснять смысл того, чем занимается, агрессивно настроенных оппонентов в важности призвания. Все свои аргументы он собрал в одном объемном труде под названием «Аромат как Оттиск Времени», который подготовил, по приглашению, для одного из очередных конгрессов Всемирной ассоциации коллекционеров (WAC), который проводится раз в три года в разных городах, а в том, 1974-м, проходил в Брюсселе. По программе он должен был выступить с докладом на утренней, официальной части заседания, перед избранной аудиторией, что для него было чрезвычайно важно. Однако был вынужден прервать свой доклад, точно так же, как и в тот вечер, на полуслове. К этому его вынудило одно странное обстоятельство.

Председательствовала на заседании его коллега, Нежика Ромоний из Будапешта, владевшая хорошо известной коллекцией вееров, в которой, помимо других раритетов, имелся веер из страусовых перьев и слоновой кости, усыпанный драгоценными камнями, принадлежавший лично императрице Марии Терезии. Элегантная госпожа Ромоний благоухала в тот день какими-то тяжелыми, агрессивными и для Геды крайне неприятными химическими духами, о которых он впоследствии узнал, что они называются «Чилаг»[26], и от этого невыносимого запаха у него щипало в глазах и в горле, щекотало в носу, от него появлялся кашель и срывался голос. Кокетливая мадам Ромоний элегантно обмахивалась огромным веером, видимо, одним из своих раритетов, и таким образом постоянно посылала водопады своего несносного «Чилага» прямо в лицо несчастного докладчика, так что в один прекрасный момент тот был вынужден прервать свое выступление. Он извинился, быстренько собрал свои бумаги и выбежал из зала. Госпожа председатель после этого упорно его искала, чтобы расспросить, что случилось, а он в панике убегал от нее, как от роя разъяренных пчел.

Недавно он услышал, что один из посетителей небольшого музея мадам Ромоний обнаружил и обнародовал, что гордость и украшение ее коллекции, пресловутый веер Марии Терезии, на самом деле произведение выдающегося театрального реквизитора, который создал этот изумительный предмет для великой актрисы Гизи Байор, правда, по образу и подобию оригинала, с портретов императрицы. Прославленная звезда венгерской сцены обмахивалась им в образах незабвенных Гедды Габлер и Марии Стюарт. Ее имя на внутренней стороне одного очина пера свидетельствует об этом лучше всего. Камни, само собой, были стекляшками, но влюбленный реквизитор так их прекрасно подобрал и скомпоновал, что они действительно выглядели по-царски. Это известие Геда воспринял почти как своего рода отмщение.

Эссе об ароматах он все равно опубликовал в полном объеме в одном интересном журнале с необычным названием «Звездочанства»[27], который одно время выходил в Суботице. Он совсем забыл о том случае, но на той неделе вечером все это в определенной степени повторилось.

Когда болтливый Марич этак нечаянно и суетливо бросил ему вызов, Геда встал и начал говорить, точно как тогда в Брюсселе, слово в слово. И пока он убеждал сконфуженного спекулянта Марича, что запах — истинный оттиск времени, прямо как два года назад, когда он хотел это доказать своим коллегам, у него вдруг потемнело в глазах. Он почувствовал, как от Марича к нему струится тот самый запах «Чилага», а в особенности с момента, когда тот из-за жары снял пиджак и начал обмахиваться газетой, чтобы немного охладиться. «Чилаг» начал распространяться по комнате, к вящему Гединому ужасу. Кто знает, может, те табакерки стояли в чьем-то шкафу или в комоде с одеждой, обрызганной этими духами, которые теперь, на полуденной жаре принялись испаряться из карманов и металла. Во всяком случае, фатальный и роковой «Чилаг» прервал Геду на полуслове, практически на том же самом месте, как и двумя годами ранее в зале брюссельского конгресса. Разница была в том, что теперь он остановился не из-за его интенсивности, потому что Марич пах вовсе не так агрессивно, как когда-то мадам Ромоний, но его неожиданно остановила какая-то странная мысль, что это совпадение не может быть случайным. Он воспринял все это почти как некое предупреждение или что-то вроде того. Поэтому он внезапно замолчал. Это, и правда, был знак, сказал он, посмотрим, чего.

Милану это напомнило способ мышления Тессы. У нее было обыкновение все приводить в связь со всем и во всем видеть некие повторения. Мне кажется, ты преувеличиваешь, успокаивал он Геду. Это всего лишь нервы. Конечно, Марич был надоедлив, хотя, может, и несчастен, и вовсе не имел в виду ничего плохого. Вера, тем не менее, была на стороне Геды. Она тоже считала, что между этими двумя событиями существует определенная связь, потому что и сама неоднократно убеждалась, что многие явления вокруг нас всего лишь цитаты чего-то, что уже происходило. Не много вещей в нашей жизни, которые сами для себя начало, привела она в конце изречение своего любимого мудреца. Ты ж моя широкая поляна общих мест, потрепал ее Милан по волосам. В такие моменты он с улыбкой думал о Ватерлоо.

Геда не любил подобные выпады, наоборот, он в основном старался быть хорошим и предупредительным коллегой, насколько это возможно в деле, подразумевающем серьезные сопернические страсти.

Он уступал ценные предметы из стекла и фарфора, не принадлежавшие к его коллекции, информировал отдельных коллекционеров о вещах, на которые он наталкивался в европейских антикварных лавках, бросался на помощь для проведения оценки, когда только мог, организовывал лекции крупных мировых специалистов и связывал между собой людей этой профессии. Он откликался на разные приглашения музеев или институтов, чтобы помочь в определении ароматической субстанции и ее происхождения. Также он публиковал тексты об анализе ароматов при помощи органа обоняния, с пошаговым описанием процесса. Он совершенно не был эгоистичен в своих знаниях.

Его деловые знакомства были весьма разветвленными, среди них были и хорошие друзья (Хлубник, Елич, братья Ротт, коллекционер фарфора Режани, Хайнеман, коллекционер картин Динич, Лиза Хубнер, владелица антикварной лавки в Граце, и многие другие).

Коллеги по профессии приезжали к нему на консультации, как когда-то он приезжал к Хайнеману. Немалое количество было и тех, кто хотел выучиться процессу разделения аромата на составляющие, кому он давал точные инструкции. Дитер Шметерлинг, молодой дизайнер мюнхенской Гильдии ароматов, как-то приехал летом на трехнедельный семинар. Он остановился в новисадской гостинице «Парк» и каждый день регулярно появлялся в назначенное время у Геды, готовый учиться и жаждущий знаний. Он хотел любой ценой овладеть этим искусством. Геда прилежно с ним работал, но в конце вынужден был ему объяснить, что его проблема заключается в том, что он не знает достаточного количества элементов, потому что его обонятельная память не слишком хороша. Поэтому его способность выделения составляющих довольно ограниченна, так как он способен распознать лишь небольшое количество нюансов. Он должен продолжать работать над приобретением базы аромата.

Когда рак на горе свистнет, тогда и этот баварский болваноид станет знатоком нежных ароматных сфер, откуда козе о вине знать, острил язвительный доктор Апатович. Оставь парня в покое, пусть идет деньги загребать, для этого ему не нужно никакой дополнительной науки, чего ты с ним мучаешься, корил он Геду, а тому все-таки было жалко Шметерлинга. Он был так по-мальчишески упорен и никак не мог понять, почему у него ничего не выходит.

Определенный тип людей Геда на дух не переносил, и совершенно не старался этого скрывать даже в их присутствии. Это были дегустаторы, закупщики и так называемые дизайнеры ароматов, работавшие на крупные концерны, институты или торговые сети. Время от времени они приезжали к нему, расфуфыренные, важные, наглые и высокомерные, с целой свитой помощников и секретарш, надушенные какими-то химикатами, как есть, воплощение силы и престижа. Они приезжали ненадолго (боже мой, их время — чистое золото), только чтобы увидеть собственными глазами и по возможности обонять это чудо, чаще, чтобы найти ошибку, но больше всего из-за того, что вдруг раскроют тайну, даже если и не хотели этого признать. Геда по отношению к ним был резок и холоден.

В этих спорадических контактах своим поведением они подтверждали все то, что о них говорил аптекарь Брахна, его наставник из самых ранних коллекционерских дней. Поверхностные, спесивые, опасные. Геда взвивался, как шершень, если кто-то в его присутствии цитировал кого-нибудь из тех расфранченных коммивояжеров, приводя их в качестве авторитета. Все они куплены за большие или меньшие деньги, вот и хвалят безвкусицу и мусор. Их оценку можно смело пропускать мимо ушей. Они сначала продают свою экспертизу, и только потом, позднее, если им будет охота, слегка проанализируют состав, только чтобы самим удивиться, как это им вообще удалось всучить кому-то нечто подобное. В такие минуты он сам себе напоминал старого ученого доктора Брахну, в науку которого свято верил и которого всегда вспоминал с особым уважением.

С музеями и частными коллекциями он сотрудничал гораздо успешнее. Несмотря на то, что с трудом расставался с предметами из собственной коллекции, время от времени он все же уступал отдельные экземпляры для различных специализированных выставок, а два его флакончика экспонировались на юбилейной выставке Кёльнского музея, продолжавшуюся целый год. Впрочем, на это он согласился с тяжелым сердцем, больше всего из-за долгого срока.

[25] Sic transit gloria mundi (лат.). — Так проходит мирская слава.

[26] Csillag — звезда. (венг.).

[27] Игра слов: от zvezda и svedočanstvo (серб.) — «звезда» и «свидетельство».