Это все — для ее вампира, не для меня.
Ух, больной сукин сын Эллиот.
Я любил Кэт, я мечтал о Кэт. Но в итоге она досталась какому-то садисту, который приходит каждую ночь пить ее кровь. Как так бывает?
Дуракам везет?
Я ненавидел Эллиота.
Почти ненавидел ее за то, что она ему подыгрывает.
И все же — любил. И жалел ее за все эти унижения. И хотел спасти.
Что-то черное скользнуло откуда-то со стороны, перекрыв мне обзор, заслонив и кровать, и Кэт, и тумбочки, и почти весь свет.
Поначалу я даже не понял, что случилось. Потом до меня дошло.
Эллиот стоял передо мной. Почти вплотную к проему, и сейчас я лицезрел его спину. Надеюсь, это спина.
Я затаил дыхание, гадая, может ли он слышать мое сердцебиение.
Чертовски близко стоит, гад.
— Иди сюда, — хрипло позвала его Кэт.
Он, не проронив ни слова, направился к кровати. По мере его отдаления моим глазам открывалось что-то большее, чем клубок чернильной тьмы. Казалось, фигура Эллиота струится вперед и обретает четкие контуры.
Он замер в нескольких шагах от шкафа.
На глаз я дал бы ему метр восемьдесят роста. Светловолосый, коротко стриженый. Оттопыренные уши, длинная тощая шея, узкие плечи задрапированы черной накидкой.
Он совсем не отвечал моим представлениям о вампирах.
Я-то вообразил себе Эллиота этаким Томом Крузом: хорошо сложенный лощеный красавчик.
Но вот этот вот гоблин?..
Как Кэт вообще?..
Она боялась, вот как. Страх творит чудеса.
Моя ревность растворилась в море холодной ярости к этому сукину сумасброду.
Его плащ скользнул на пол.
Он был наг под ним. Смертельно бледен. И худ.
И это почему-то добавило ему некой статности. Он больше не походил на уродца.
А я вдруг перестал чувствовать себя большим и взрослым.
Я снова стал ребенком, напуганным до полусмерти. Ребенком, верящим в тварей, что шастают во мраке ночи.
5
Когда Эллиот подошел к кровати, ноги Кэт стали видны по обе стороны от него. До коленей — плавно переходя в бледную вампирову плоть.
— С чего начать? — вопросил он. Его голос звучал удивленно. — Такое великолепное пиршество подано одному лишь мне. — Он покачал головой. — О, раздумья, раздумья…