Я пас в СССР!: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Что ж ты, Ванька, наговорил вчера такого врачам? — Из мыслей о планируемом счастливом будущем на эстраде, в окружении поклонниц и с солидным счетом, состоящим из авторских отчислений меня выдернул голос вчерашнего деда. Он протягивал мне стакан с водой, к которому я благодарно потянулся всем организмом, но не рассчитал силёнок. Деда это не обескуражило, он приподнял меня, подложив под спину подушку и напоил.

— Ещё, дядь Паш! А что вчера было, ничего не помню… — Пить хотелось неимоверно, а дед оказался знакомым, односельчанин, ещё и сосед практически. Работал он, если верить обрывочным воспоминаниям, в кузне. А здесь, в районной больнице, где мы сейчас находились, такое знакомство считай как родственные связи, что тут же подтвердили слова дяди Паши, принесшего второй стакан.

— А помнишь, Ванька, как я тебя в своём саду драл крапивой? Ох и поганцем ты рос, это надо же, ветку у яблони обломить и с наглым видом с неё яблоки обдирать. Лет пять уже прошло, а ты, смотрю, ничуть не изменился!

Это, я так понимаю — аналог идиомы: «Помню, помню, как мыл твою обосраную жопку в фонтанах Баден-Бадена…» Маркер свой-чужой, так что я, по всем признакам — свой. Извинился, от меня не убудет, а мне с дедом не только дальше в палате жить, а и в деревне. А он, если полагаться на то, что я про него знаю и что от него вижу — мужик нормальный. Да и какой он дед, лет пятьдесят пять максимум. Для меня сейчас и сорокалетний — дед.

— Извини, дядь Паш, на всю жизнь запомнил! Теперь ни ногой по чужим огородам!

— Да ты что, Ванька? — Аж опешил кузнец. — Молодой ты ишшо, крест на себе ставить! У соседей то да, не след по садам лазить, а вот в совхозную теплицу за огурцами на закуску чего не залезть⁈ Пьёте ведь небось уже кумпаниями, да за девками бегаете? Эх, я в ваши годы…

Сосед погрузился в воспоминания, а я выдул второй стакан и откинулся на подушку, в блаженстве прикрыв глаза. Полегчало — не то слово! И надо корректировать свои воспоминания о союзе с действительностью. Мне тогда, в восемьдесят шестом, всего семь лет было, а тут в два раза больше. Не успеешь оглянуться, как будет четырнадцать и заодно — возраст, с которого наступает уголовная ответственность, по крайней мере, за совершение наиболее общественно опасных деяний. А где грань между хулиганством и общественно опасным деянием — определяет суд, самый гуманный в мире.

У меня то в основном, о СССР, сохранились розовые сопли — мороженное по двадцать копеек, газировка из автомата за трёхкопеечную монету и прочие шаблоны, благодаря юному возрасту. А тут вон какая градация между собственностью, с одной стороны частная, покушение на которую чревато общественным порицанием, с другой стороны — общественная, отношение к которой уже не такое трепетное. Из этого времени растут ноги поговорок: «Всё вокруг колхозное, всё вокруг моё!» и «Ты здесь хозяин, а не гость, тащи с работы каждый гвоздь!». А если вдумчиво полистать уголовный кодекс, так за расхищение социалистической собственности в особо крупном размере могут и к стенке поставить, мораторием на смертную казнь пока не пахнет.

Вот такие вот взаимоисключающие параграфы, всё это надо знать назубок, чтоб не спалиться. Чую — хлебну я ещё лиха, окунувшись с головой в будни эпохи заката социализма. Тут ни интернета, ни сотовой связи, ни изобилия товаров. В чистом виде — конкурентная борьба за выживание, где побеждает наиболее приспособленный. А я уже изрядно испорчен двадцать первым веком, взять то же образование: и сам учился не ахти, всё что знал из школьной программы — благополучно забыл, и предшественник не подстелил соломки, тоже редкостным раздолбаем оказался…

Бессонная ночь, где знакомство с воспоминаниями бывшего владельца теперь уже моего тела чередовались с весьма болезненными эффектами нейролептика закончилась, самочувствие слегка улучшилось, но голова пухла, от узнанного, подвешенного состояния и вообще — от совокупности всего. Самое время послать всё побоку и вздремнуть, после посещения туалета, о чем я, зевнув с подвыванием и чуть не вывихнув челюсть — оповестил односельчанина и соседей по палате. Чем вызвал такое недоумение у них, что сразу понял — что чуть не прокололся. Еще никогда Штирлиц не был так близок к провалу…

— Ты чо, Ванька⁈ — С жалостью, смешанной с искренним возмущением посмотрел на меня дядя Паша. — А мочу и кал за тебя Пушкин сдавать будет⁈ Спать надо ночью! Распорядок дня в больнице надо соблюдать! У Лидии Валерьевны не забалуешь, быстро вылетишь за нарушение, без больничного! А сончас будет днём, после обеда…

Кто-то из однопалатников включил радиоприемник в палате, диктор задорно объявил: «А сейчас — утренний концерт! Песни Семёна Каца!»

Из динамика донесся гитарный перебор и голос барда, видимо — того самого Семёна, который, не подозревая о антисемитизме в СССР, вопреки всему задорно запел:

Не перепрыгаешь за день'. ©

А я, собрав все силы — поплелся за соседями по палате, знакомиться с туалетом. В коридоре приняв в руки, на посту дежурной медсестры, всё той же пресловутой Лидии Валерьевны, наводившей порядок в больнице железной рукой — две стеклянные емкости, под анализы. С четким распоряжением: с пустыми руками, то есть тарой — не возвращаться.

По маленькому никаких вопросов не возникало, даже маловат был выданный бутылёк, а вот что делать с калом, если я позывов сходить по большому не испытываю? Благоразумно терпение строгой медсестры испытывать не стал, дождался, когда отойдем от её стационарного поста, представлявшего из себя обычный письменный стол со стоящей на нем настольной лампой и стула, за которым она сидела и поинтересовался у дяди Паши на правах старого знакомого — как мне быть в этом случае. Тот в ответ закряхтел и принялся столь иносказательно советовать поднатужиться, что я понял — придется постараться, кровь из носу. Говоря по простому — лучше по хорошему предоставить требуемое, в ином случае — жопу может и не порвут, а вот клизму могут и поставить, чтоб не портить отчетность…

Глава 4

Странно, вроде в больнице, правая рука замотана слоем бинтов, на мне полинявшая от стирки пижама и кальсоны, которые то и дело сползают — а настроение неуклонно ползет в гору. Вот что молодой организм, не закормленный ГМО и не отягощенный вредными привычками делает! Беглый взгляд по сторонам показывает, что ужасов советской действительности пока недостаточно, чтоб испортить самочувствие. Больница районная, но несмотря на отсутствие вездесущего в наше время евроремонта — всё вполне достойно.

Так туалет оказался в здании, с нормальной сантехникой (со скидкой на эпоху, хотя думаю, что вот эти латунные, или из чего там они, краны — и меня переживут, в отличие от силуминовых китайских поделок) и выложен кафелем. Главное — вокруг чисто, а что до запаха хлорки — лучше он, чем всё вокруг засрано.

Я обитаю на втором этаже, в отделении интенсивной терапии и сейчас наблюдаю, как народ, лежащий здесь — снует туда сюда. Кто оправляется, кто умывается, ну а главное, неофициальное предназначение сего заведения — это курилка и своеобразный мужской клуб. Дым стоит столбом, до запрета на курение в общественных местах ещё очень не скоро.

Из всего мыльно-рыльного у меня только казенное вафельное полотенце с печатью, но не беда — в мыльнице на раковине брусок хозяйственного мыла. Набрав первую баночку в отгороженной кабинке, ставлю её на подоконник и тщательно умываюсь, немного неудобно одной левой, но не критично, справляюсь. Дядя Паша, взявший надо мной негласное шефство — выдает мне тюбик «Поморина», со словами: «Сегодня то навряд ли кто к тебе приедет, а завтра выходной, чай мать догадается привезти, пока пальцем почисти!» Я с ним не спорю, с благодарностью принимаю тюбик, выдавливаю на палец длинную гусеницу и обрабатываю бивни, с интересом рассматривая себя в зеркало.

Ну что ж, обычный пацан, видимых изъянов нет, подростковых прыщей нет в наличии, вдумчивое обследование зубов тоже приносит облегчение — кариеса не наблюдается. Из зеркала на меня смотрит худощавый темноволосый парень, с карими глазами. Но худоба не болезненная, в памяти проносятся воспоминания, огород, стайка со скотиной — было на чем жилы нарастить, в деревне физуху волей неволей подтянешь, без всяких спортивных секций. Рост выше среднего, а учитывая, что расту — вытянусь ещё. Нос со следами перелома, что не удивительно — с основными вехами биографии реципиента ознакомился, покоем и спокойствием там и не пахнет.

Из минусов — непроизвольно принюхиваюсь к стоящему столбом табачному дыму. И самому на подсознательном уровне закурить хочется и у организма, по всей видимости — уши в трубочку сворачиваются. Рупь за сто ставлю, что если размотать бинты на правой руке — между указательным и средним пальцем найдутся явные доказательства того, что с табачной продукцией Ванька накоротке. В виде желтых пятен хотя бы, собравшиеся мужики, все как один — дымят отечественной продукцией, без фильтра. В основном курят «Астру», хотя у пары дедков заметил в руках мундштуки папирос, скорей всего классика, «Беломорканал».

Решимость завязать со всеми вредными привычками никуда не делась, надо пользоваться моментом, Ванька меньше года балуется — бросить будет не трудно. Надеюсь, я тысячу раз бросал, только не получалось. «Но это потом», — успокаиваю я сам себя: «успею ещё, а сейчас надо всё это перекурить, и стресс, и то, что выжил…» Просительно сверлю взглядом дядю Пашу, тот вначале не догоняет, потом недовольно хмурит брови. Не, ну в самом деле, не начинать же свое утро в этом мире с того, что собирать бычки⁈ А курить хочется всё сильней и сильней, как бывает, когда нет в кармане пачки сигарет — стреляешь и не можешь накуриться. А когда лежит и греет карман — и не тянет особо.

Взял с подоконника пустую баночку, повертел её в руках, покопался в памяти и откашлявшись — продекламировал собравшейся публике. Только что не встав на табурет, как мальчик-зайчик перед Дедом-Морозом:

Мужики загоготали и оживились, дядя Паша, с ревнивым видом собственника стал объяснять, что я его сосед и односельчанин, былое недовольство куда-то резко испарилось:

— Это Сашки Жукова парень! Слышали небось, что разбился в Нягани, а уж знать то всяко знали, рубаха парень был, везде отметился! А Ванька непонятно, то ли набедокурил чего в школе, то ли наоборот от пожара спас, сам он молчит, отпирается что не помнит, а известий с села пока нет. А, он ещё вчера, как очнулся, такой переполох устроил в операционной, что мамаша Мюллер его самолично дрянью заколола, всю ночь ворочался, слюни пускал и страдал, бедолага.

А нормально юмором у предков, меня Ваней назвали, мы с сестренкой мало того что Александровичи, так её как отца — Сашей назвали. Из возникшего обсуждения ни о чем я сразу вычленил несколько фраз, из которых понял, что Лидия Валерьевна, метко прозванная мамашей Мюллер — особой любовью контингента не пользуется. А порочная практика колоть нейролептиками провинившихся — знакома и удивления ни у кого не вызвала. Мне посочувствовали, дядя Паша громко, на всю курилку озвучил мои проблемы, заключавшиеся в необходимости предоставить биологические материалы на анализы, чем вызвал новую волну смеха.

Расталкивая плечами остальных, ко мне пробился невысокий, но широкоплечий мужик, лет за тридцать. Пристально посмотрел на меня, протянул руку, представился и пояснил:

— Серёга! Я с твоим батей в фазанке учился, путевый мужик был. А что пировать любил, так не нам судить, верно мужики⁈ — Мужики согласно поддакнули, никто спорить не стал, а я пожал руку и представился в ответ, на что тот улыбнулся. — Да я знаю, мы ведь тебя с роддома с Сашкой забирали! Мы же с ним корешились, пока вы на севера не уехали…