– У нас нет выбора.
Винн побледнел до призрачной белизны. Он вытер рот предплечьем, его губы задрожали, и он сделал два мощных гребка, позволив течению унести их мимо. На этот раз он не послушал своего друга. Он ни в коем случае не собирался беспокоить эту пару, и уж тем более не потерпел бы вида их мяса на тарелке.
Джек сверкнул глазами. На этот раз Винн не стал извиняться. Он посмотрел мимо своего друга и начал грести.
Как долго это продолжалось? Никто не следил за происходящим. Яркое солнце поднялось над дымом и позволило белому небу смыть с себя кровь. Оно перевалило за зенит. Они гребли. Не беспорядочно, а взвешенно и медленно. Никто не произносил ни слова. Она спала. Больше не было орлов-часовых, слетающих с верхушек самых высоких деревьев: деревья стали почерневшими шпилями, высящимися вдоль берегов, как мачты потерпевших крушение кораблей, огонь сжег дотла ветви и большие гнезда. Больше не щебетали мухоловки, не летели стремительными парами вверх по течению крохали, больше не заливались смехом и воплями гагары. Слух улавливал только плеск течения по обрубленным ветвям сгоревшей и поваленной сосны, случайный стук весла, потрескивание лопастей, когда они поднимались из воды. В какой-то момент после полудня Винн что-то пробормотал, а затем вскрикнул:
– Охренеть!
– Что?
– Смотри туда.
Джек посмотрел. На правом берегу пепелище вдруг кончилось. Или сделало паузу. Это было похоже на границу другой страны. Голая черная пустошь, а сразу за ней появляется зелень – ивы, ольха, буйный кипрей, отливающий розовым. И лес – темно-зеленые ели и пихты, ржавые лиственницы и желтеющие березы. Это было чудо. Это действительно выглядело, как самое настоящее чудо.
– Черт.
– Там ручей, – сказал Винн.
Там и впрямь был ручей. Шире, чем все, которые они видели до сих пор. Ручей и ветер вместе каким-то образом сговорились провести жесткую границу. На удивление четкую. Несколько самых высоких деревьев в зеленой стране сгорели – но они горели, как факелы, в практически полном одиночестве, и парни могли заметить, что некоторые сгорели лишь частично: с одной стороны, или только с верхушки, а в остальном деревья все еще были живы. Винн задался вопросом, могут ли деревья испытывать нечто наподобие боли. Или как могла бы выглядеть боль для существа без нервов.
– Может, нам имеет смысл проверить, есть ли там рыба? – предложил он.
– Хорошо бы она была. Поскольку медвежатины у нас нет.
Винн заставил себя промолчать, сильнее налег на весло и загнал их в бухту.
Глава восемнадцатая
Кипел ли ручей на самом краю пляжа? Почувствовала ли рыба на этой стороне реки страшный пожар, спаслась ли бегством, как это сделали другие?
Вода в этом ручье была темной, как и в прочих, и усыпанной белым пеплом, который, должно быть, занесло сюда течением. В водоворотах кружилась мелкая пыль, которая покрывала воду, как пыльца.
На первый взгляд казалось, что никакой форели в нем нет, но они все равно забросили удочки. Они становились раздражительными, они чувствовали, как в них иссякают запасы доброжелательности. Им нужно было поесть, и они решили, что если им, по крайней мере, удастся насытиться рыбой и белком, то они смогут поискать ягоды и потребить достаточно калорий, чтобы сплавиться по реке. Огромное облегчение. Они посадили лодку на мель, Майя проснулась, они перенесли ее повыше на берег, расстегнули рюкзак позади нее и вытащили удочки. Винн спросил, не нужна ли ей помощь, чтобы выбраться, или сходить в туалет, или еще что-нибудь, но она покачала головой. Парни прошли немного вверх по течению, собрали удилища и начали ловить рыбу. На этот раз Винн последовал вдоль ручья, вглубь этой обособленной страны. Его лицо пульсировало и горело, но боль уже притупилась, потускнела, и он мог не вспоминать о ней по несколько минут кряду. Ему нужно было отдохнуть от реки, и еще ему нужно было отдохнуть от Джека. Кроме того, он никогда не видел ничего столь необычного и красивого. Земля плавно поднималась от реки к востоку, должно быть, под почвой пролегала какая-то широкая возвышенность, и поэтому он мог взглянуть на ручей издалека, как на некое извилистое существо, сверкающее чешуей и скользящее вниз по шву между зеленым и черным, жизнью и смертью. Зеленая сторона была пушистой и неопрятной, в ней царил хаос. Трава и кустарник вдоль берега, цветы, ветви деревьев – все в ней дружно тянулось к свету ручья. Он мог слышать соловьев и дроздов. Черная сторона была сожжена дотла; на ее счет ему особо нечего было сказать, и его молчание было поразительно красноречивым. Винн подумал, что граница выглядит такой же суровой и печальной, как царство Аида.
Ветер все громче врывался в ряды сосен и шевелил их ветвями. Его не оставляло чувство, будто к щеке приложили раскаленную вилку, но как только он вошел в воду, он позабыл об этом. Он начал забрасывать наживку, и ветерок подтолкнул его блесну, которая была всего лишь пучком лосиной шерсти, к пепелищу. Он сменил угол заброса и отправил ее к краю течения. Было очень приятно побыть наедине с ручьем, в компании одного лишь ветра, леса и призрака другого леса по обеим его сторонам. Он оставил свои резиновые сапоги на берегу и пошел босиком по песчаному дну, от ледяной воды у него сразу онемели ноги, и ему это нравилось.
Он двигался, не задумываясь. Вытащил своего ручейника из потока и дважды сделал ложный заброс, чтобы высушить мушку и дать петле на леске распрямиться в полете, задал направление большим пальцем правой руки, который лежал вдоль верхней части пробковой ручки, послал наживку в самый центр течения на излете взмаха и позволил ветру отнести мушку на юг почти на два фута. Она приземлилась на границу, колеблющуюся линию между водоворотом, собирающимся вдоль берега, и потоком текущей воды, на глубине всего лишь дюйма от поверхности движущегося течения; как раз там, где он хотел ее видеть. Она коснулась посеребренной поверхности и начала подпрыгивать, скатываясь по щекочущей гладь ручья ряби. Идеально. Он начал напевать. Поначалу бессознательно, не задумываясь о том, что именно поет, а потом он поймал себя на одной из мелодий, которые часто напевал Джек, на «Маленьком Джо-спорщике». Он снова забросил наживку, на два фута выше по течению, где водоворот был темнее и глубже, где рыба могла искать лучшего укрытия от зимородков и орлов. Он подумал о том, насколько это грустная песня: маленький ковбой во весь опор гонит своего пони сквозь шторм, пытаясь согнать стадо, и, разумеется, во вспышках молнии его приятели вдруг видят, как его лошадь спотыкается и падает. Все ковбойские песни были про нечто подобное. Чистые, самоотверженные души, которые жили, чтобы в одиночестве скакать верхом и спать под звездами, все они встречали свой кровавый конец под тысячью стучащих копыт. Или получали выстрел в грудь из-за какой-нибудь возлюбленной, которая никогда бы не смогла даже надеяться сравниться с ними самими в доброте. Преждевременная смерть – вот в чем была основная тема этих песен. Расплата за невинность. Только хорошие умирают молодыми. Почему Джеку так нравились эти песни? Может быть, потому, что он знал, что в нем достаточно плохого, чтобы гарантировать себе долгую жизнь? Гарантия будущего. В последнее время он определенно вел себя иначе, чем обычно. Как кто-то, с кем Винн едва был знаком. Безжалостно. Это его немного пугало. Но с другой стороны, разве он всегда не чувствовал, что нечто подобное жило у него внутри? Разве это не относилось к списку тех вещей, что привлекали его в Джеке в первую очередь?
Мушка ударилась о воду и была встречена небольшим всплеском и рывком с глубины. Резко дернулась леска, и Винн воспрял духом; кончик удилища согнулся вдвое и задрожал, он почувствовал, как дрожь прошла по его руке и предплечью, направилась, как показалось, прямо к сердцу, откуда в кровь хлынула концентрированная доза радости. Такое странное ощущение, почти новое. В последний раз он ощущал подобное так давно. Только теперь он понял, насколько именно. Каким суровым он, да и они все, стали. Что ж. Теперь у него была рыба, не крошечная палия, но и не настолько крупная, чтобы подтягивать ее катушкой. Он смотал леску вручную. Когда форель сильно дергалась и тянула, он позволял леске выскользнуть обратно сквозь пальцы и постепенно снова усиливал натяжение, если чувствовал, что рыба устает в буйстве своего спринта; он снова начинал вытаскивать ее. Схватка была недолгой, а рыба не слишком огромной, но все же это была четырнадцатидюймовая бурая форель – кто знает, что привело ее сюда, в верховье ручья – достаточно большая, первая найденная ими здесь рыба. С благодарностью и тихой радостью, глубина которых удивила его самого, он поднял рыбу, трепещущую на пляже, просто поблагодарил ее, шлепнул по гладкому камню, и золотая форель замерла. Фух. Обед. Еще несколько таких, и они будут сытыми весь день.
Он не издал победного клича. В другой день он бы непременно присвистнул или взвизгнул. Особенно на новом месте или у водоема, в котором они изначально не были уверены. Он почти готов был закричать, но в последний момент проглотил этот позыв. И это удивило его. Сейчас ему действительно хотелось сохранить тишину, ощущение того, что он наедине с этим странным днем. Потому что ощущения были по-настоящему странными. Находиться на этой границе было все равно что стоять на линии фронта недавно прошедшего цунами. Смотреть на обломки и смерть. Ощущать, что ты в любой момент можешь развернуться и уйти в горы, к нормальной жизни.
Возможно, в их случае это было бы не так уж просто, с маньяком-убийцей, поджидающим в засаде ниже по течению, однако прямо сейчас светило солнце, день был теплым, и на ужин у них будет рыба.
Джек тоже поймал форель. В придачу к горсти маленьких палий, тоже коричневую, не такую большую, как у Винна, но вполне годящуюся в пищу. Они развели костер на пляже и приготовили рыбу на пару в котелке. Майя проснулась. Она выбралась из каноэ, еще не до конца доверяющая своему чувству равновесия, нетвердой походкой направилась к ним, они оба быстро встали и пошли ей помогать.
Ее ноги чуть не подкосились, как только они подхватили ее, но она все же удержалась в вертикальном положении и грустно улыбнулась, извиняясь. Печаль и извинение – в ее случае это было почти одно и то же. Она втянула их в это.
– Если бы не я, – пробормотала она, – Вы двое давно бы отсюда свалили.
Они опустили ее на камни там, где она могла использовать выуженный из кучи плавника пень в качестве спинки. Она снова улыбнулась и сказала:
– Внушает оптимизм. Вся эта зелень и конец пепелища.
Они разделили всю рыбу на троих, снова пожалели, что у них нет соли, и съели ее всю. Казалось, этого все равно недостаточно, но это было лучше, чем ничего. Они не видели здесь никаких ягод, но знали, что скорее всего найдут их дальше, так что стресс от голода, казалось, на время оставил их. Она ела, но часто морщилась, и ее кожа была очень бледной; Винн заметил, как она прижимает живот здоровой рукой, как будто в попытке подавить спазмы.
Джек бросил в угли полоску хребта с частоколом тонких костей.