Глаза и уши режима: государственный политический контроль в Советской России, 1917–1928: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«На все конфискованные и задержанные письма» требовалось составлять в двух экземплярах меморандумы, «скрепленные подписью контролера и обязательно проверенные руководителем». Меморандум должен был включать следующие сведения: «а) от кого и куда письмо, б) кому и куда, в) краткое содержание тех мест письма, на которые обращено внимание; г) пп [пункты] инструкции, по которым предполагается конфискация или задержание письма; д) штемпель контролера и руководителя; е) время составления меморандума». Письма, подлежащие конфискации и задержанию, простые и заказные, пересылались в «Отдел цензуры при одном экземпляре меморандума». Конфискованные письма, «по возвращении их Отделом», следовало хранить в подотделении два года и затем сдавать для уничтожения в почтовые учреждения [218].

В отношении внутренней переписки инструкция указывала, что цензуре подлежат: «1. Письма из Красной Армии; 2. Письма в Красную Армию; 3. Все заказные письма; 4. Все телеграммы». При этом письма «берутся в почтовой конторе только в том количестве, которое Отделение в состоянии просмотреть в один рабочий день». Следовало задерживать письма шпионского и контрреволюционного характера, «обличающие преступления по должности, спекулятивные, непонятного и уголовного смысла, шифрованные, по секретным спискам Особых отделов или ЧК».

Эта корреспонденция направлялась «в ближайшее учреждение Особого отдела, если содержание ее военного характера, и в Чрезвычайную комиссию, если содержание корреспонденции частного характера». На эти письма также составлялись меморандумы. От контролеров требовалось также «все сведения, касающиеся внутренней жизни Красной Армии и ее морального и политического состояния» записывать «на особые именные отчетные листы» и группировать «по соответствующим частям». Если какое-либо сообщение «подтверждается более чем одним письмом, то за таким сведением ставится количество подтверждающих его писем». Два раза в месяц требовалось представлять сводку сведений о состоянии Красной армии [219].

Сам механизм перлюстрации раскрывает «Схема движения писем в отделении ВЦ [Военной Цензуры] почт и телеграфов». Заказные письма сотрудники, прикомандированные из почтовой конторы, должны были распределять по группам: красноармейские, официальные, международные, частные. Затем вся корреспонденция передавалась на «секретный стол». Здесь ее должны были просмотреть по адресам. При этом «письма, адресованные на имя лиц, значащихся в секретных списках» передавались начальнику секретного стола. По отобранным письмам составлялся список «с указанием номеров писем (без указания адресов и фамилий)». Этот список и всю остальную корреспонденцию возвращали на стол № 1. «Международную корреспонденцию на неизвестных языках» следовало в тот же день отправлять в Московское отделение. «Все письма адресатов, значащиеся в поименных списках» начальник секретного стола должен был в тот же день «переслать не распечатанными в то учреждение, по спискам которого они задержаны».

Стол № 1 передавал письма под расписку цензорам-руководителям (стол № 3). Те, в свою очередь, — цензорам (стол № 4), «оставив себе не менее 50 % того, что [направлялось] каждому цензору». В обязанности цензоров-руководителей входил также контроль над работой их подчиненных, проверка меморандумов, составление на их основе ежедневной сводки. Письма с меморандумами передавались цензорами-руководителями на «осведомительный стол» (стол № 7). Отсюда задержанные письма или меморандумы пересылались «в соответствующие учреждения». Осведомительный стол также составлял общую сводку по данным цензоров-руководителей. Кроме того, был стол № 5, контролировавший работу сотрудников. Дальнейшим пунктом движения перлюстрированной переписки был стол № 6 (стол заклейщиц). Его сотрудники, по инструкции, «приводят конверты в первоначальный, по возможности, вид, тщательно их заклеивая, и передают всю корреспонденцию обратно на стол № 1», который сдает ее в почтово-телеграфную контору под расписку [220].

К сожалению, в нашем распоряжении нет писем с меморандумами за эти годы, и мы не можем оценить, какой процент корреспонденции сопровождался меморандумами и куда они направлялись.

Простые письма непосредственно из почтово-телеграфной конторы поступали на «секретный стол». Затем вся корреспонденция (за исключением задержанных писем) шла на распределительный стол, и «дальнейшее ее движение ничем не отличается от движения заказной корреспонденции». Не подлежали цензуре телеграммы и письма правительственных учреждений и лиц, а также «частная корреспонденция, адресованная на имя членов ВЦИК, СНК, членов коллегии НК [наркоматов] и ЦК РКП».

Относительно международной корреспонденции не подлежали просмотру переписка правительственных учреждений и лиц, а также частная корреспонденция, «если на конверте обозначено соответствующее учреждение и письмо запечатано его печатью», «письма дипломатических агентов нейтральных и дружественных нам государств», а также «частная переписка правительственных лиц РСФСР по особому списку» [221].

Как видно, по сравнению с дореволюционным временем число «неприкасаемых» значительно расширилось. В начале 1922 года высшие руководители РСФСР разбирали жалобу Н. И. Бухарина, бывшего тогда членом ЦК и кандидатом в члены Политбюро ЦК, на вскрытие письма, посланного ему через посольство РСФСР в Вене. По этому поводу полномочный представитель Республики в Австрии М. Г. Бронский дал сначала устное объяснение 29 января 1922 года комиссии в составе членов Политбюро Л. Б. Каменева и И. В. Сталина, а затем написал письменное заявление. В конечном счете вопрос обсуждался 9 февраля 1922 года на заседании Политбюро ЦК с участием Бухарина. Было решено принять заявление Бронского «к сведению». Доказывая непричастность своего учреждения к вскрытию данного письма, Бронский, в частности, писал, демонстрируя тогдашнюю «революционную мораль»: «Заявляю, что не только я, но и мои сотрудники никогда не вскрывали никаких писем, адресованных в Москву на имя лиц, не оставляющих никакого сомнения в том, что эта переписка не контрреволюционного содержания» [222].

В это же время в Екатеринодарской ЧК допустили цензуру писем на имя секретарей ЦК РКП(б). В результате из Москвы телеграфировали в Екатеринодар: «Ставлю на вид допущение цензуры писем, адресованных Секретарям ЦК РКП. Предлагаю немедленно инструктировать соответствующим образом военно-цензурное отделение ВЧК. <…> Зампред ВЧК [И. С.] Уншлихт» [223].

Особое внимание инструкции уделяли сохранению тайны перлюстрации. Особо подчеркивалось, что «цензура корреспонденции, идущей из Красной Армии и в Красную Армию, производится секретно, вскрывается осторожно, тщательно заклеивается, никаких цензурных штемпелей на ней не ставится и в тексте ничего не вычеркивается». Относительно международной переписки отмечалось, что «на самой корреспонденции не ставится никаких штемпелей», «штемпель контролера ставится только на адресе письма». Цензорам напоминалось, что «военная цензура корреспонденции из Красной Армии есть учреждение совершенно секретное» [224]. Последняя фраза в тех или иных вариациях обязательно присутствовала в последующее время на официальных бланках военной цензуры при ее переписке с другими учреждениями. Например, препровождая в ЦК РКП(б) в марте 1920 года вместе с меморандумом письмо из Самарской губернии о тяжести продразверстки и о том, что «многие уже недовольны советской властью из‑за коммунистических грабежей», на сопроводительном бланке наряду с грифом «Лично. Совершенно секретно. Председателю Центрального Комитета РКП» имелась фраза: «Прошу не объявлять заинтересованным лицам, откуда добыты Вами сведения, т. к. Военная цензура существует конспиративно» [225].

Петроградское военно-цензурное отделение, направляя сводки перлюстрации в 1920 году в Петроградский комитет РКП(б), напоминало своим партийным руководителям: «Надлежит помнить, что военная цензура есть секретный орган, а потому не следует никому указывать, откуда получено письмо или кем оно было задержано» [226].

Но между теорией и реальной жизнью всегда существует некий зазор. Например, 13 августа 1920 года в Полоцке трибунал рассмотрел дело по обвинению делопроизводителя 475‑го пограничного полка Николая Яшина в антисоветской агитации. Агитация эта, как явствует из приговора, выразилась в следующем:

Отдел Реввоентрибунала 15‑й армии находит установленным, что Яшин 11 апреля 1920 года послал своему брату заказное письмо, перехваченное на почте, в котором изложил свои взгляды по отношению к Советской власти, ее политике. В письме он жалуется, что приходится работать, не имея установленного срока работы, спрашивает, где справедливость, ибо установлен 8-часовой рабочий день, что человек как был в кабале у царя, так и остался теперь, что это долго существовать не может, что Советская власть будет свергнута, как свергли царскую власть…

Таким образом, трибунал открыто зафиксировал использование перлюстрации. На основании изложенного трибунал принял решение: «Яшина Николая Павловича, 25-ти лет, отправить в концентрационный лагерь с применением общественных принудительных работ до окончания гражданской войны». Через год по ходатайству Яшина следователь Реввоентрибунала республики Терехов поставил вопрос о пересмотре этого дела: «Послужившее поводом к начатию дела письмо Яшина к брату — коммунисту связано с желанием вызвать его на обмен мыслей по вопросам политики, не может быть квалифицировано как агитация против Советской власти, как контрреволюционное деяние, а по сему и инкриминировано ему быть не должно». Однако судьи Реввоентрибунала республики выбрали компромиссный вариант — снизили Яшину наказание до одного года условно [227]. О масштабах работы подразделений военной цензуры этого времени некоторое представление дают данные отчета Крымской ЧК. С 15 декабря 1921 по 1 января 1922 года, за две недели, было перлюстрировано 92 221 письмо, просмотрено 25 117 телеграмм [228].

Одновременно большое внимание уделялось проверке личного состава цензурных отделений. Советская власть широко использовала в это время старых сотрудников, да и новые набирались во многом из образованных слоев населения. По нашим подсчетам, в декабре 1918 года в Московском военно-почтово-телеграфном контрольном бюро из 119 работников (без рассыльных) 57, или 47,9 %, начали службу в цензуре до ноября 1917 года, в том числе в отделе учета — 100 %, в международном отделе — 66 %, отделе проверки работы — 60 %. Иностранными языками владело 91,6 % сотрудников, в отделе учета — 100 %, в отделе проверки работы — 100 %, в международном — 96,7 %, в управлении делами — 90 %, в отделе частной корреспонденции — 94,2 %, в отделе сортировки и просмотра по контрольным спискам — 66,6 %, в осведомительном столе — 40 %. Каждый из более 20 сотрудников владел от четырех до семи языков, причем знание «славянских языков» нередко отмечалось как один язык [229].

Поэтому в анкете для личного состава военной цензуры имелись среди прочих следующие вопросы: «Где служили между 1 марта и 25 октября 1917 г. (перечислить все занимаемые должности за этот период)», «Состояли ли в других партиях» и т. п. [230] Поскольку особой тайной, естественно, были списки тех, чья переписка подлежала обязательному просмотру (бывший «алфавит» или «секретные списки»), то инструкция подчеркивала, что «секретные списки могут быть доверены только сотрудникам-коммунистам» [231].

Все годы Гражданской войны военная цензура на основании просмотренной корреспонденции дважды в месяц направляла специальные сводки не только в Реввоенсовет Республики, но и руководителям коммунистической партии и Советского государства. По видам сводки делились на «Военные», «Дезертирские», «По вопросам частной и общественной жизни населения». Все сводки имели гриф «Совершенно секретно» и объем от 30 до 40 машинописных страниц.

В военных сводках выделялись разделы: «жалобы на голод», «о недополучении обмундирования», «жалобы на неполучение жалования», «о ходе культурно-просветительной работы», «о настроении красноармейцев», «о взаимоотношениях красноармейцев и командного состава», «о массовых заболеваниях среди красноармейцев» и т. д. Другие виды сводок, как правило, группировали информацию о дезертирстве и настроениях населения по губерниям.

Большинство приводимых выдержек содержали жалобы на распространившиеся эпидемии (тиф, сыпняк и т. д.), поборы местных властей (отбирают хлеб, лошадей и т. п.), на переживаемый голод. Кстати, весьма тщательно цензоры выписывали данные о видах на урожай. Но одновременно писали и о появлении театральных коллективов, занятиях с неграмотными, уверенности в будущей счастливой жизни после победы, когда «будем строить свой новый мир на новых началах» [232]. Например, в сводке за вторую половину февраля 1920 года приводились 64 выдержки из писем жителей Вятской губернии в Красную армию. Из них в 34 содержались жалобы на поборы и голод, 24 письма рассказывали об эпидемиях, а восемь — о поставленных спектаклях [233].

В целом же эти сводки, являясь инструментом политического контроля, давали впечатляющую панораму реальной жизни России, раздираемой Гражданской войной. Конечно, часть населения, прежде всего служащих, интеллигенции, «бывших», догадывалась о вскрытии писем и прослушивании телефонных разговоров. Вот как описывал в это время жизнь в Советской России один из эмигрантов, покинувший страну в 1921 году: «Отсутствие правильного почтового сообщения, частые исчезновения даже заказной корреспонденции, вскрывание корреспонденции свели частную корреспонденцию к нулю, у всех выработался какой-то эзоповский язык писем, пишут аллегориями. Не приходится и говорить, что телефонные разговоры подслушиваются» [234]. Но утверждения автора, что о перлюстрации и прослушивании телефонов догадывались «все», конечно, не более чем обобщение. К тому же прослушка телефонов не могла еще быть достаточно широкой. Например, в Петрограде прослушивание ряда номеров телефонов Особым отделом Петроградской ЧК началось лишь в январе 1919 года [235].

Подведем некоторые итоги. В ходе Гражданской войны военное ведомство (Наркомат по военным делам и Реввоенсовет) организовали разнообразную систему информирования через свои структуры о настроениях военнослужащих и населения. Была создана достаточно четко отлаженная вертикальная система подачи ежедневных, еженедельных, двухнедельных и месячных сводок, бюллетеней, докладов и обзоров, охватывавших самые различные вопросы повседневной жизни Красной армии и мирного населения. Эти материалы в ряде случаев дублировали друг друга, готовились иногда в одном месте; затрагивали, помимо проблемы политического контроля, множество других тем (болезни, снабжение армии, положение с продовольствием в различных районах страны и т. д.).

Для их сбора и оформления был задействован значительный и все более растущий бюрократический аппарат различных политических органов. Постепенно все эти нити, к осени 1918 года, сходятся в Политуправление (ПУР) Красной армии. Именно ПУР стал главным организатором и руководителем работы по осуществлению политического контроля над миллионами красноармейцев и командиров Красной армии. Наконец, почти всю Гражданскую войну в военном ведомстве существовала цензура почтово-телеграфной и телефонной связи, позволявшая получать достаточно объективную информацию о проблемах и истинных мыслях миллионов людей. «Старые специалисты» использовались в Красной армии не только для непосредственно военных нужд, но и в целях политического контроля. Широкий поток этой информации направлялся непосредственно высшему руководству Республики и, прежде всего, В. И. Ленину. Таким образом, в годы Гражданской войны военный канал, осуществлявший политический контроль населения, имел для коммунистической партии огромное значение.

Глава 4

КОНТРОЛЬ НАЛАЖИВАЕТ ВЧК

При всей важности информации, получаемой от военного ведомства, сбор данных о настроениях населения был хотя и неотъемлемой, но все же, конечно, не основной его деятельностью. Новой власти требовалось учреждение, для которого организация и осуществление политического контроля населения должны были стать одной из главнейших задач. Таким органом стала Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности (ВЧК).

На ее примере наглядно можно проследить трансформацию политических и моральных представлений, происходивших в умах вчерашних борцов с самодержавием. Еще недавно они выступали под лозунгом «свободы и самоуправления трудящихся», грезили идеалами «государства-коммуны» на принципах ликвидации полиции как постоянной и профессиональной организации, устранения бюрократии и замены ее аппаратом управления на основе выборности и сменяемости всех чиновников в любое время. Они искренне возмущались политическим сыском с применением секретных сотрудников (сексотов), филеров (агентов наружного наблюдения), перлюстрации. Им казалось, что Гражданская война будет скоротечной схваткой, которая закончится победой огромного большинства народа «над эксплуататорами», которая «откроет верный путь к победоносной революции всемирного социалистического пролетариата» [236]. И вот вчерашние ниспровергатели стали «государственниками», полными решимости не выпустить из своих рук штурвал управления и убежденными в своей способности привести страну и весь мир к грядущему счастью.

Реальная же действительность с массами недовольных обывателей, крестьян, возмущенных продразверсткой и продотрядами, рабочих, склоняющихся подчас в сторону эсеров и меньшевиков, критикующей интеллигенцией и многими другими сторонами бытия мешала скорейшему воплощению прекрасных идеалов. Все это вместе с теоретической верой большевиков в «диктатуру пролетариата» способствовало тому, что они не только в кратчайший срок овладели приемами политического сыска своих вчерашних недругов, но и придали этому невиданный масштаб и размах. Как справедливо отмечают А. Ю. Попов и А. С. Соколов, по всем основным направлениям деятельности ВЧК (наружное наблюдение, осведомление, перлюстрация, оперативный учет) большевики использовали наработки и инструкции, созданные в царской России, модернизируя их с учетом новых обстоятельств [237].

Спустя несколько лет, в конце 1920 года, М. Я. Лацис, один из создателей и руководителей ВЧК, убежденно писал о том, что «контрреволюционны целые классы», а «чтобы предупредить их подлые замыслы, необходимо иметь свои глаза и свои уши и свою вооруженную руку», «необходимо учредить наблюдение <…> за всею крупной и мелкой буржуазией» и «есть еще контрреволюционеры по недоразумению, по незнанию, по темноте. Таковы иногда крестьянские массы и отдельные рабочие» [238]. Таким образом, М. Я. Лацис признавал необходимость слежки за миллионами людей. А для осуществления этого нужны были соответствующие структуры.

В первом же постановлении Совнаркома о создании ВЧК, принятом под председательством В. И. Ленина по докладу Ф. Э. Дзержинского, указывалось на необходимость иметь в Комиссии Информационный отдел [239]. Правда, функции его первоначально виделись в том, что он будет осведомлять «путем печати общество и отделы путем докладов <…> о всех интересующих комиссию явлениях, освещаемых в печати, происходящих <…> в Петрограде, так и на местах». Поэтому руководителем данного отдела предусматривался «товарищ» из «Известий» или «Правды» [240].

Сама же численность ВЧК в первые недели и месяцы советской власти действительно была небольшой. Она составляла на конец декабря 1917 года 25 человек, января 1918 года — 42 человека, марта — 219 человек, июня — 481 человек, но с каждым месяцем довольно быстро нарастала: июль 1918 года — 588 человек, август — 683 человека, сентябрь 1918 года — 779 человек [241]. Но кроме центрального аппарата, к которому относятся эти данные, появились уже и местные ЧК. Постановление ВЧК об их организации всеми Советами было опубликовано 22 марта 1918 года [242]. В конце августа 1918‑го «Известия ВЦИК» сообщали о наличии 38 губернских и 75 уездных ЧК [243]. В связи со множеством злоупотреблений, вызвавшим мощные протесты в самой большевистской партии и в широких массах, уездные ЧК постановлением ВЦИК от 20 января 1919 года были упразднены [244]. Но хотя это постановление отводило на ликвидацию уездных ЧК 20 дней, через восемь месяцев, 14 сентября 1919 года, зам. председателя ВЧК И. К. Ксенофонтов указывал, что это решение «на местах до сих пор не исполнено» [245]. К тому же письмо ВЦИК губернским ЧК одновременно подчеркивало, что на деле оставлено «самое важное — агентура, которая будет информировать губчека для принятия должных мер к ликвидации контрреволюционных сил», а также что в уездах остается до пяти чекистов для ведения наблюдательной работы [246].

[218] Там же. Л. 284 об., 291.

[219] Там же. Л. 285–286.

[220] РГВА. Ф. 6. Оп. 12. Д. 10. Л. 287–288.

[221] Там же. Л. 284, 285, 288.

[222] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 261. Л. 1, 4, 11.

[223] Боева Л. А. «Особенная каста»… С. 50.

[224] РГВА. Ф. 6. Оп. 12. Д. 10. Л. 284 об., 285, 292.

[225] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 50. Л. 1, 2.

[226] ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 4. Д. 3846. Л. 1.

[227] РГВА. Ф. 24380. Оп. 7. Д. 1274.

[228] ВЧК. 1917–1922. Энциклопедия / Авт. — сост. А. М. Плеханов, А. А. Плеханов. М.: Вече, 2013. С. 336.

[229] РГВА. Ф. 1. Оп. 2. Д. 178. Л. 23–26.

[230] Там же. Ф. 6. Оп. 12. Д. 10. Л. 300.

[231] Там же. Л. 285 об.

[232] Давидян И., Козлов В. Частные письма эпохи Гражданской войны. По материалам военной цензуры // Неизвестная Россия. XX век. М.: Историческое наследие, 1992. Вып. 2. С. 200–247; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 141. Л. 16–195.

[233] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 453. Л. 40–42.

[234] Терне А. В царстве Ленина. Очерки современной жизни в РСФСР. М.: Скифы, 1991. C. 145, 146–148.

[235] Измозик В. С., Гехт А. Б. Британский разведчик Пол Дюкс и петроградские чекисты. СПб.: Крига, 2022. С. 65.

[236] Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 226–228.

[237] Попов А. Ю., Соколов А. С. Щит и меч власти большевиков. Очерки истории ВЧК. М.: Дилектмедиа Паблишинг, 2022. С. 258.

[238] Лацис М. Я. (Судрабс Я. Ф.) Чрезвычайные Комиссии по борьбе с контрреволюцией. М.: ГИЗ, 1921. С. 12–15.

[239] В. И. Ленин и ВЧК: Сб. документов. М.: Политиздат, 1987. С. 23.

[240] РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 42. Л. 15 об.

[241] Шашков Ю. М. Модель численности левых эсеров в центральном аппарате ВЧК в 1918 г. // Актуальные проблемы политической истории России. Тезисы докладов и сообщений. Ч. 2. Брянск, 1992. С. 70.

[242] Из истории ВЧК: Сб. документов. 1917–1921 гг. М.: Политиздат, 1958. С. 103.

[243] Там же. С. 174.

[244] Там же. С. 243–244.

[245] ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 511. Л. 144.

[246] Петров М. Н. ВЧК — ОГПУ: первое десятилетие (на материалах Северо-Запада России). Новгород, 1995. С. 35.