Глаза и уши режима: государственный политический контроль в Советской России, 1917–1928: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Часть I. Рождение политконтроля. 1917–1920 годы

Глава 1

ПОЛИТИЧЕСКИЙ КОНТРОЛЬ В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

Наивно было бы считать, что политический контроль над населением возник в России лишь после прихода к власти большевиков. В этом отношении большевики получили хорошо возделанную и удобренную почву. Существовавший и ранее политический контроль обретает четкие очертания при Николае I. Как известно, по предложению генерала А. Х. Бенкендорфа 3 июля 1826 года было создано III Отделение Собственной Его Величества Канцелярии, объединившее функции политической полиции (жандармерии), политического сыска и следствия. В его состав входило пять экспедиций, каждая из которых имела свои обязанности. Первая экспедиция ведала организацией политического сыска, осуществляла следствие по политическим делам, вела наблюдения за «инакомыслящими» деятелями литературы и искусства, участниками общественных организаций. Здесь же составлялись ежегодные отчеты и обзоры. Вторая экспедиция занималась делами, связанными с расколом и сектантством, должностными и уголовными преступлениями. В ее распоряжении находились и некоторые секретные общегосударственные тюрьмы: Алексеевский равелин Петропавловской крепости, Шлиссельбургская крепость и т. д. Третья экспедиция наблюдала за проживавшими в России иностранцами. Четвертая занималась крестьянскими делами, а также собирала сведения обо всех происшествиях в государстве (пожары, грабежи и т. д.). Несколько позднее, в 1842 году, появилась пятая экспедиция, ведавшая цензурой драматических произведений и наблюдавшая за периодическими изданиями.

Исполнительным органом III Отделения был корпус жандармов. Главный начальник III Отделения был одновременно и шефом корпуса жандармов. Вся страна была разделена на несколько (пять, потом восемь) жандармских округов, возглавлявшихся генералами. Округ делился на «отделения», охватывавшие от одной до трех губерний. Во главе каждого отделения стоял жандармский штаб-офицер. Кроме этих учреждений, аппарат корпуса включал специальные жандармские воинские части. Местные органы вели надзор за государственными чиновниками, докладывали о настроениях различных сословий на подведомственных им территориях. Годовые отчеты III Отделения включали «нравственно-политические» обозрения, анализировавшие вопросы политического состояния империи и т. п. Для сбора информации III Отделение имело оплачиваемых и добровольных сотрудников, сообщавших о разговорах в салонах, офицерских собраниях, студенческих кружках, кабаках и других местах массового общения [65].

В период «великих реформ», при Александре II, меняются функции отдельных экспедиций III Отделения. Но в целом оно оказалось плохо приспособлено к противодействию революционным народникам. Сказывались малая численность, нечеткость управления, отсутствие реального контроля. К августу 1880 года III Отделение насчитывало всего 72 чиновника. Но главное заключалось в другом. В своем проекте «Об устройстве высшей полиции» А. Х. Бенкендорф обещал, что результатом осуществления его предложений станет появление «бдительной полиции, охраняющей спокойствие общества и предупреждающей беспорядки и преступления». Через несколько десятков лет оказалось, что III Отделение породило страх, враждебность значительной части общества при одновременном неумении ответить на вызовы времени и ликвидировать или хотя бы резко ограничить оппозиционные политические силы [66].

Из данных политического контроля, свидетельствующих о распространении революционной пропаганды и о все более широком участии в ней разночинных образованных слоев общества, власть делала глубоко ошибочный вывод, следствием которого стало стремление ограничить распространение образования в низших слоях населения. Испытывая огромную настороженность в отношении студентов, преподавательского и научного сообщества, власти использовали в первую очередь административные методы по принципу «держать и не пущать». Еще 7 июня 1862 года был принят именной Указ «О закрытии всех учрежденных при войсках воскресных школ и вообще всяких училищ для лиц, не принадлежащих военному ведомству, и о недопущении впредь никаких сборищ посторонних людей в зданиях, занимаемых войсками», поскольку «злоумышленные люди могут <…> в этих школах проводить вредные и ложные учения, что при том обнаружены уже некоторые преступные покушения увлечь и нижних чинов к нарушению долга службы и присяги» [67]. 18 апреля 1864 года начальник III Отделения и шеф Отдельного корпуса жандармов В. А. Долгоруков обратился к министру внутренних дел П. А. Валуеву с просьбой учредить полицейский надзор за библиотеками и читальнями [68]. Секретная инструкция для жандармских унтер-офицеров «по предупреждению и пресечению преступлений», изданная в 1897 году, требовала обращать особое внимание на народных учителей, фельдшеров, акушерок, приказчиков, студентов, гимназистов, семинаристов, книгонош и т. п. [69]

По предложению генерала М. Т. Лорис-Меликова, ставшего начальником Верховной распорядительной комиссии по охране государственного порядка и общественного спокойствия, 6 августа 1880 года вместо ликвидированных Верховной комиссии и III Отделения был создан Департамент полиции Министерства внутренних дел как руководящий орган общей и политической полиции. Департамент делился на ряд делопроизводств, каждое из которых имело свою сферу деятельности. Вопросами политической полиции ведало третье производство, а с 1898 года — Особый отдел. На местах политическим контролем ведали секретно-розыскные, или, как они стали называться позднее, охранные, отделения. Параллельно продолжал существовать Отдельный корпус жандармов как военно-исполнительный орган со своими местными органами (губернские жандармские управления, жандармские пограничные пункты, жандармские полицейские управления железных дорог). Охранные отделения имели свою агентуру наружного наблюдения (филеры) и агентуру в обследуемой среде (внутреннего наблюдения). Совместную работу Департамента полиции и Отдельного корпуса жандармов обеспечивал товарищ (заместитель) министра внутренних дел, бывший одновременно командиром Отдельного корпуса жандармов.

Естественно, эта структура не оставалась неизменной. Нараставший политический кризис, все сильнее ощущавшийся на разных общественных и политических уровнях с конца XIX века, заставлял, в том числе, искать административные решения по улучшению дела политического контроля и сыска. Если до 1902 года действовало лишь три Охранных отделения (в Санкт-Петербурге, Москве и Варшаве), то к 1907‑му их стало 25, а вскоре появилось еще шесть. Было создано и восемь районных охранных отделений, представлявших собой промежуточное звено между Департаментом полиции и губернскими охранными отделениями. Однако соперничество и трения между параллельными бюрократическими структурами (губернские жандармские управления и охранные отделения) привели к тому, что в 1913 году по предложению нового товарища министра внутренних дел В. Ф. Джунковского началась ликвидация Охранных отделений, объединение их штатов с губернскими жандармскими управлениями. Остались лишь Петербургское, Московское и Варшавское отделения, а Донское и Николаевское стали розыскными пунктами. Из районных Охранных отделений сохранились лишь Туркестанское, Кавказское и Восточно-Сибирское. Особым подразделением Департамента полиции была заграничная агентура, подчинявшаяся непосредственно директору департамента [70].

Для внешнего наблюдения за «неблагонадежными элементами» в 1894 году при Московском охранном отделении был создан «летучий филерский отряд» в количестве 30 человек. К 1901 году его численность выросла до 50 человек. По указанию Департамента полиции его сотрудники выезжали в различные губернии для наблюдения за «революционным элементом». В 1902‑м после создания ряда розыскных пунктов летучий отряд при Московском охранном отделении был расформирован, основная часть его личного состава распределена по этим пунктам, а 20 наиболее квалифицированных сотрудников вошли в состав отряда, сформированного при Департаменте полиции [71].

Но филерское наблюдение давало слишком мало необходимой информации. Поэтому постепенно все большее значение приобретают фигуры секретного сотрудника и осведомителя. Различие между ними состояло в том, что осведомители не состояли в запрещенных законом политических организациях и не принимали участия в противозаконных политических мероприятиях. Их вербовали среди тех, чья профессиональная деятельность была связана с постоянным пребыванием в местах скопления людей, — дворников, лакеев, официантов, преподавателей и т. д. Секретные же сотрудники входили в антиправительственные организации, принимали участие в незаконной деятельности и поэтому с юридической точки зрения являлись преступниками.

В 1902 году знаменитый деятель российского политического сыска П. И. Рачковский, руководивший многие годы Заграничной агентурой, а затем бывший заведующим политической частью Департамента полиции на правах вице-директора, подготовил специальную записку, доказывая, что секретная агентура должна занять «первенствующее место» в системе политического сыска. Он подчеркивал необходимость немедленно приступить к «правильной организации внутренней агентуры, чтобы этим способом учредить рациональный и вполне достигающий своей цели надзор за всеми оппозиционными элементами». «Таким образом, — писал он, — Департамент полиции будет получать точные и всесторонние сведения о положении революционного движения из всех пунктов, и розыскная деятельность не будет основана только на удаче, как до сих пор, но приобретет строгую систему» [72]. При этом П. И. Рачковский рассчитывал, что при правильной организации секретная агентура позволит влиять на деятельность подпольных организаций в желательном направлении. Эти мысли разделяли и другие деятели политического сыска [73].

Все это обусловило особое внимание Департамента полиции и Корпуса жандармов к работе с секретными сотрудниками. Росла их численность, а для повышения качества работы разрабатывались соответствующие инструктивные документы. В начале 1907 года Департамент полиции разослал начальникам районных охранных отделений «Инструкцию по организации и ведению внутреннего (агентурного) наблюдения» [74]. В 1908 году подобная инструкция была составлена в Московском охранном отделении. Она имела грифы «Совершенно секретно. Служебная тайна» и «Предъявлению и передаче не подлежит» [75]. Как результат совершенствования этих документов в 1914 году была подготовлена новая «Инструкция по организации и ведению внутреннего наблюдения в жандармских и розыскных учреждениях». На ее основе Московское охранное отделение снова подготовило свой вариант [76]. Инструкции подчеркивали:

…единственным, вполне надежным средством, обеспечивающим осведомленность розыскного органа, является внутренняя агентура. <…> В деле розыска не следует пренебрегать никакими лицами и исходящими от них сведениями, не взирая ни на форму, ни на способ их доставки. <…> Все стремления политического розыска должны быть направлены к выяснению центров революционных организаций и к уничтожению их в момент наибольшего проявления их деятельности. Поэтому не следует, ради обнаружения какой-либо типографии или мертво лежащего на сохранении склада оружия, «срывать» дело розыска. <…> Лучшим показателем успешной и плодотворной работы лиц, ведающих розыском, является отсутствие в местности, вверенной их надзору, бомб, различных складов, типографий и пропаганды. Результаты эти могут быть достигнуты только при серьезной осведомленности и при умении систематически и разумно пользоваться этими знаниями [77].

Поэтому еще одним важным источником осведомления для целей политического контроля и политического сыска в Российской империи служила перлюстрация. Сам термин «перлюстрация» происходит от латинского «perlustro», означающего «обозревать», «просматривать». Поэтому перлюстрацией называют вскрытие писем без ведома адресата. В Европе систематическая перлюстрация возникла в XVII веке прежде всего по отношению к корреспонденции представителей иностранных держав. В тесной связи с перлюстрацией оказался еще один термин — «черный кабинет». Его возникновение относят к 1628 году, когда знаменитый французский кардинал Ришелье велел создать в Парижском почтамте специальную комнату («черный кабинет») для тайного просмотра писем. В России основателем регулярной перлюстрации, прежде всего дипломатической почты, можно считать Елизавету Петровну. Окончательно эта система сложилась при Екатерине II. В 1779 году императрица повелела доставлять ей секретно вскрытую на почтамте корреспонденцию. В 1790‑х годах XVIII века, в период Французской революции, особому просмотру подлежала зарубежная корреспонденция. Была организована перлюстрация при почтовых конторах Брест-Литовска, Вильно, Гродно, Радзивилова и некоторых других. Первостепенную роль в это время и в первой четверти XIX века «черные кабинеты» играли на Петербургском и Московском почтамтах. Была организована перлюстрация корреспонденции в российской армии [78].

В российском образованном обществе в это время нарицательными становятся имена братьев К. Я. (московского в 1816–1819 годах, а затем петербургского в 1819–1835 годах почт-директора) и А. Я. (московского почт-директора в 1832–1856 годах) Булгаковых. В октябре 1823 года министр двора князь П. М. Волконский писал из Парижа графу А. А. Закревскому: «Прощайте, любезный друг, пишите ко мне почаще, через Булгакова [К. Я.], или по оказии, ибо, наверное, наши письма распечатывают на почте, хотя Булгаков нам и приятель, но обязанность его и, вероятно, приказания сие делать заставляют» [79]. Перлюстрация частной переписки глубоко возмущала А. С. Пушкина. Узнав в 1834 году, что одно из его писем к жене было вскрыто полицией, поэт писал Наталье Николаевне: «Мысль, что кто-нибудь нас с тобой подслушивает, приводит меня в бешенство… Без политической свободы жить очень можно, без семейной неприкосновенности… невозможно: каторга не в пример лучше. Это писано не для тебя…» Через несколько дней в новом письме жене он опять повторял: «Но будь осторожна <…> вероятно, и твои письма распечатывают: этого требует государственная безопасность» [80].

Эта практика продолжалась многие десятилетия, вплоть до 1917 года. Министр внутренних дел И. Н. Дурново докладывал Николаю II 5 января 1895 года, что в результате перлюстрации происходит «извлечение из частной корреспонденции таких сведений о государственных событиях, таких заявлений общественного мнения относительно хода дел в империи и такой опенки действий правительственных лиц, какие официальным путем почти никогда не могли быть высказываемы» [81]. Объем перлюстрированной корреспонденции постоянно рос. Если в 1882 году было вскрыто 38 тысяч писем и сделано 3600 выписок, то в 1900‑м количество выписок выросло до 5481, в 1904‑м — до 8642, в 1907‑м — до 14 221 [82].

С 1829 года отделы перлюстрации — «черные кабинеты» — скрывались под вывеской цензуры иностранных газет и журналов. Общее руководство этой деятельностью на протяжении многих десятилетий принадлежало главному директору почт, президенту Главного почтового правления, главноначальствующему над Почтовым департаментом, министру внутренних дел, министру почт и телеграфов. Непосредственное руководство перлюстрацией осуществляли сначала почт-директора крупнейших почтамтов, а с 1829 года директора Почтового департамента и Санкт-Петербургского почтамта. С 1886 года эта обязанность была возложена на старших цензоров Санкт-Петербургского почтамта К. К. Вейсмана, А. Д. Фомина и М. Г. Мардарьева, последовательно занимавших должности руководителей цензуры иностранных газет и журналов в Российской империи и «особой части при ней» и напрямую подчинявшихся министру внутренних дел [83]. К концу своей службы они имели чин тайного советника (чин третьего класса, равный генерал-лейтенанту) [84].

В начале XX века пункты перлюстрации при почтамтах существовали, кроме столицы, в Москве, Варшаве, Одессе, Киеве, Харькове, Тифлисе. В конце XIX в. были также созданы пункты перлюстрации в Казани (1889) и Нижнем Новгороде (1894). Последний вскоре, после закрытия Всероссийской ярмарки, был упразднен, а казанский просуществовал до 1908 года [85]. В феврале 1913‑го совещание в Департаменте полиции признало необходимость создания 12 новых пунктов перлюстрации в Сибири, Поволжье и пограничных городах, но реализовано это решение не было [86]. Следует подчеркнуть, что перлюстрация, проводившаяся на основе прямых распоряжений императора, являясь, как писали в секретных документах XIX века, «непроницаемой тайной», была юридически законной с точки зрения абсолютной монархии, поскольку опиралась на часть 1 статьи 340 Уложения о наказаниях [87]. Вместе с тем она противоречила официально существовавшим законам империи. Судебное законодательство Российской империи предусматривало уголовную ответственность за незаконное вскрытие почтовой корреспонденции. Например, Уложение о наказаниях уголовных и исправительных издания 1885 года в статье 1104 устанавливало за нарушение тайны почтовой корреспонденции, «хотя бы из одного только любопытства», удаление от должности и заключение в тюрьму на срок от четырех до восьми месяцев. Схожие меры предусматривали статьи 542 и 680 Уголовного уложения, утвержденного Николаем II 22 марта 1903 года [88]. Правительственные чиновники в 1908–1914 годах в ответ на обвинения в оппозиционной печати и затем в Государственной думе уверяли, что это все выдумки и ничего подобного не существует [89].

Увеличение объема перлюстрации с начала XX века требовало не только расширения штатов, но и роста производительности труда. Для проведения первичной операции (вскрытия почтового конверта) в начале века стали использовать техническое усовершенствование. В специальной металлической посуде (типа электрического чайника) нагревалась вода и через небольшое отверстие вверху бил горячей струей пар. Держа в левой руке письмо над струей пара, чиновник одновременно длинной и толстой булавкой отгибал клапаны конверта. При необходимости, в случае нарушения печати, изготовлялась поддельная из твердого металла в течение нескольких минут. Изобретатель аппарата для вскрытия писем, младший цензор В. И. Кривош был награжден орденом Св. Владимира IV степени «за полезные и применимые на деле открытия» [90].

В результате в петербургском «черном кабинете» вскрытием писем занимался всего один чиновник, так как для вскрытия тысячи конвертов требовалось не более двух часов времени. Чтением писем были заняты четыре человека, снятием копии или составлением выписок из писем — два человека. Один чиновник ведал изготовлением печаток, фотографированием писем и т. п. За день обычно перлюстрировалось 2–3 тысячи писем, т. е. в течение дня один цензор просматривал до 250–300 писем [91]. В первую очередь просматривались письма известных лиц (сановников, общественных и оппозиционных деятелей, людей, находившихся под наблюдением, и т. п.), корреспонденция из‑за границы. Поэтому в пунктах перлюстрации имелся «алфавит» — список фамилий, чья корреспонденция подлежала обязательной перлюстрации [92]. О просмотре своей корреспонденции знал великий князь Николай Михайлович, упоминавший об этом в письме к Льву Толстому в апреле 1902 года [93]. По воспоминаниям бывшего цензора Петербургского почтамта С. Майского (литературный псевдоним В. И. Кривоша), Николай II распорядился особенно тщательно следить за перепиской великой княгини Марии Павловны, вдовы великого князя Владимира Александровича, поскольку «отношения между двором Марии Павловны и царским двором были, мягко говоря, прохладными» [94]. Через «черные кабинеты» проходили также письма Льва Толстого, будущего министра внутренних дел В. К. Плеве, родственников жены П. А. Столыпина — Нейгардтов (по просьбе премьера) и многих других известнейших и высокопоставленных деятелей [95]. Запрещено было вскрывать письма лишь трех человек: государя, министра внутренних дел, начальника III Отделения (с 1880 года директора Департамента полиции). В городах, где не было официальной перлюстрации, письма определенных лиц вскрывались по требованиям жандармских офицеров или исправников [96].

Копии подозрительных или заведомо нелегальных писем делались в нескольких экземплярах: для отдела цензуры, для главы администрации города или края (генерал-губернатору, командующему войсками и т. п.), для Департамента полиции, особо важные для министра внутренних дел. В свою очередь, министр часть выписок «представлял на обозрение царя и царицы». В Департаменте полиции имелись специалисты по расшифровке и подделке перехваченных писем с химическим текстом [97]. Но копировались письма не только революционного или криминального характера. Тематика перлюстрации была чрезвычайно разнообразна. Здесь были материалы именно политического контроля, характеризовавшие отношение различных слоев общества к тем или иным действиям правительства, событиям духовной и политической жизни. Например, в 1903 году была составлена большая подборка выписок, связанных с канонизацией Серафима Саровского и теми дискуссиями, которые шли в обществе по этому поводу [98]. Основная же масса перлюстрированных писем в начале ХX века была связана с вопросами рабочего, профессионального, крестьянского, студенческого движений; положением в городе и деревне; настроениями в армии и на флоте [99].

Поскольку работа по перлюстрации держалась властью в строгом секрете, то ни Министерством внутренних дел, ни старшим цензором не было издано никаких письменных циркуляров и правил о ведении этой работы. Одновременно существовало негласное распоряжение об уничтожении всей переписки и всех материалов перлюстрационных пунктов на случай народных волнений. Этим объясняется, что в 1905 году погибло много документов, а в начальный период Второй российской революции 1917–1922 годов, в феврале 1917-го, многие материалы перлюстрационных пунктов на местах были уничтожены. Однако значительная часть архива «черного кабинета» на Санкт-Петербургском почтамте оказалась в делах Чрезвычайной следственной комиссии для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц как гражданского, так военного и морского ведомств, созданной Временным правительством 4 марта 1917 года [100].

Перлюстрация вызывала единодушное возмущение в оппозиционной среде. В одной из брошюр, изданной социал-демократами в 1905 году и разъяснявшей программу партии, рассказывалось о наличии в Петербурге «черного кабинета», а далее делался вывод: «В свободных странах закон строго запрещает кому бы то ни было распечатывать частные письма, задерживать их, отбирать при обысках иначе, как по распоряжению суда. Это и называется неприкосновенностью переписки» [101]. Этот же вопрос поднимался неоднократно в Государственной думе при обсуждении бюджета Главного управления почт и телеграфов, входившего тогда в состав Министерства внутренних дел. В III Думе 3 апреля 1908 года в прениях по докладам представителя бюджетной комиссии Думы К. К. Черносвитова и начальника Главного управления почт и телеграфов М. П. Севастьянова тему нарушения тайны корреспонденции затронули в своих выступлениях депутаты Т. О. Белоусов (социал-демократ, Иркутская губ.), Н. С. Розанов (трудовик, Саратовская губ.) и А. И. Шингарев (кадет, Воронежская губ.). А. И. Шингарев напомнил о том, что это противоречит официальному законодательству. Т. О. Белоусов предложил от имени социал-демократической фракции резолюцию, предлагавшую отказать в просимых ассигнованиях. Один из пунктов в обоснование этого указывал на то, что «тайна корреспонденции не соблюдается и почтамство (так в тексте. — В. И.) эксплуатирует почтово-телеграфные учреждения в целях полицейского сыска и политической борьбы» [102]. В защиту правительственной практики перлюстрации выступил В. М. Пуришкевич (крайне правый, Бессарабская губ.), ссылаясь на то, что это может «предупредить какую-нибудь бомбу, готовящуюся в том или в другом месте» [103]. Еще более резко критиковал практику перлюстрации как проявление антинародной сущности существующего режима будущий член ЦК и ЦКК РКП(б) — ВКП(б) М. К. Муранов (социал-демократ, большевик, Харьковская губ.) на заседании IV Государственной думы 22 мая 1913 года. Он, в частности, отметил, что «Главное управление почт и телеграфов обращается, таким образом, в филиальное отделение охранки» [104].

С началом Первой мировой войны, 20 июля 1914 года, было впервые официально утверждено Временное положение о военной цензуре. Им предусматривалось введение в полном объеме почтовой военной цензуры «на театре военных действий» и «частичной» — в других районах. В соответствии с этим разрешались просмотр и выемка «в отдельных случаях, по распоряжению главных начальников военных округов, внутренних почтовых отправлений и телеграмм». Вместе с этим указывалось, что «вскрытие всякого рода почтовых отправлений производится в присутствии военного цензора и двух чинов учреждения порядком, определенным в постановлениях по почтовой части». Официально не подлежали просмотру почтовые отправления и телеграммы, как посылаемые, так и получаемые: а) особами императорской фамилии; б) главнокомандующими или командующими отдельными армиями; в) всеми правительственными учреждениями и должностными лицами, за присвоенной сим учреждениям и лицам печатью; г) дипломатическими и консульскими представителями иностранных государств [105]. Следует помнить, что цензура не являлась перлюстрацией, поскольку на конвертах и открытках имелся штамп военной цензуры. Но одновременно сохранялась и перлюстрация корреспонденции, не подлежавшей просмотру военными цензорами.

Таким образом, к началу XX века в Российской империи был создан внушительный аппарат по тайному сбору, хранению и обработке информации в сфере политического контроля и политического сыска. Важно подчеркнуть, что этот аппарат в своей деятельности нарушал неотъемлемые права людей (неприкосновенность личности, жилища и тайну переписки) и в определенной степени нарушал само законодательство государства. На основе внешнего и внутреннего агентурного наблюдения, перлюстрации с 1881 года готовились ежегодные обзоры революционного движения, насчитывавшие по 200–300 страниц.

В начале века Департамент полиции стал издавать два-три раза в месяц литографированную газету с информационными материалами, которая рассылалась начальникам Охранных отделений. Кроме того, 10–15 раз в году выходил «Царский листок», представлявший солидный том объемом 500–600 страниц. Он имел заголовок «Свод заслуживающих внимание сведений по Департаменту полиции» и включал данные о российской эмиграции, деятельности революционных организаций, о перлюстрированной корреспонденции. В виде приложения здесь помещались перехваченные прокламации, отобранные при обысках рукописи и копии перлюстрированных писем. Например, в «Своде» за период 20 апреля — 15 мая 1898 года было помещено перлюстрированное письмо Л. Н. Толстого В. Г. Черткову [106]. Огромную работу по проверке жителей проводили создаваемые с 1905 года сначала на время, а затем на постоянной основе так называемые «регистрационные бюро». Они трудились на стыке политической и общей полиции «для наблюдения и контроля за населением», прежде всего в «дворцовых городах», а также там, куда наносили визиты и где останавливались высокопоставленные лица для выявления возможных террористических групп. Например, Московское регистрационное бюро лишь за четыре месяца в 1911 году осуществило проверку почти 500 тысяч лиц [107]. В результате в недрах Департамента полиции имелись досье на десятки тысяч человек. Только в картотеке московской охранки к 1917 году числилось больше 300 тысяч карточек на лиц, попавших за многие годы в поле зрения полиции [108]. Все это давало и дает основания специалистам оценивать царскую Россию как полицейское государство.

Вместе с тем было бы неверно преувеличивать масштабы полицейского контроля и политического сыска в дореволюционной России. Аппарат, осуществлявший эти функции, оставался сравнительно небольшим вплоть до 1917 года. Например, в Москве в 1903 году было 62 филера (агента наружного наблюдения), а на январь 1914 года — всего 42 секретных сотрудника (сексота) [109]. По другим данным, в 1912 году в Первопрестольной было 159 агентов [110]. Возможно, это расхождение объясняется тем, что в одном случае приводятся сведения лишь об «агентах внутреннего наблюдения», а в другом учтены и «вспомогательные агенты» (лица, не входящие в разрабатываемые организации непосредственно) и «штучники» (лица, доставляющие сведения за плату в каждом отдельном случае).

По утверждению бывшего начальника Петербургского охранного отделения А. В. Герасимова, в столице в 1909 году было не более 200 секретных сотрудников. В других крупных городах их численность составляла от 10 до 30 человек [111]. В современной литературе существует значительный разнобой в определении общего числа тайных агентов политического контроля и политического сыска императорской России. Одни называли цифру 30–40 тысяч человек (В. К. Агафонов), другие — 1,5–2 тысячи агентов (Ч. Рууд и С. Степанов). Лучший знаток этой проблемы З. И. Перегудова указывает на то, что за весь период 1880–1917 годов в картотеке Особого отдела Департамента полиции было зафиксировано около 10 тысяч секретных сотрудников, но сроки их службы варьировались от нескольких месяцев до 10 лет. Поэтому она делает вывод, что на конкретный период времени, в частности к 1917 году, количество секретных сотрудников, входивших в партийные организации или имевших постоянные контакты с ними, «вряд ли превышало 1000 человек» [112]. Надо признать, что такое количество тайной агентуры являлось небольшим для империи, переживавшей серьезнейший политический кризис.

Совсем незначительным был аппарат, занимавшийся перлюстрацией. На 1913 год из 44 служащих самое большое число работников было в «черном кабинете» при Петербургском почтамте — 15 человек, в Москве штат состоял из восьми человек, в Варшаве из девяти, в Одессе — пяти человек, в Киеве — трех, в остальных городах (Харькове, Тифлисе) — по два человека [113]. Им помогало около 60 почтовых работников, занимавшихся отбором писем из основного массива, поступающего на почтамт, и передававших их чиновникам «черных кабинетов» [114]. В годы Первой мировой войны «черные кабинеты» по-прежнему почти не читали крестьянские, пролетарские и солдатские письма, сосредоточивая свое внимание на корреспонденции представителей «общественности» (письма депутатов Думы, государственных и политических деятелей, чиновничества, интеллигенции, студенчества и т. п.). Задача же выявления настроений солдатских масс и их корреспондентов была поставлена перед военной цензурой. Так, к отчету военно-цензурного отделения штаба 12‑й армии от 19 января 1917 года была приложена «Таблица настроения армии в процентном отношении бодрых, угнетенных и безразличных писем за период с 15 октября 1916 по 1 января 1917 г.» [115].

Подведем некоторые итоги. Во-первых, к 1917 году в Российской империи существовали определенные формы и методы политического контроля и сыска, не имевшие под собой законной основы и нарушавшие основные права граждан. Во-вторых, имелись достаточно опытные для проведения этой работы кадры чиновников и жандармов. Была разработана необходимая документация методического и инструктивного характера. Вместе с тем появление и развитие в стране элементов гражданского общества (Государственной думы, политических партий, оппозиционной прессы, общественных объединений и т. п.) становилось серьезной помехой для дальнейшего наличия беззаконного политического контроля и сыска. В то же время, хотя демократическая и либеральная общественность возмущалась подобными действиями государства, нам представляется, что в определенной части российского общества, в том числе в революционных кругах, сложились определенные психологические стереотипы, допускавшие использование властью любых методов для контроля и подавления своих политических противников и вообще всех инакомыслящих.

[65] Измозик В. С. Политический розыск ведет Третье Отделение (1826–1880 годы) // Жандармы России / Сост. В. С. Измозик. СПб.: М.: Нева; Олма-пресс, 2002. С. 249–253.

[66] Севастьянов Ф. Л. Между Тайной экспедицией и III Отделением: от тайного сыска к политическому розыску. СПб.: МИЭП, 2008. С. 299.

[67] Полное собрание законов Российской империи (ПСЗ). Собр. 2‑е. 1825–1881. Т. XXXVII. № 38346.

[68] Колотков М. Б. Борьба органов правопорядка Российской империи с первыми преступлениями террористического характера // Исторические чтения на ул. Андропова, 5. История органов безопасности: материалы V междунар. науч. конф. Петрозаводск: ПетрГУ, 2014. С. 222.

[69] Жандармы России. С. 583, 587.

[70] Перегудова З. И. Политический сыск России (1880–1917) гг. М.: РОССПЭН, 2000. С. 17–57, 60–100, 109–166.

[71] Перегудова З. И. Политический сыск. С. 171–172.

[72] Там же. С. 195–196.

[73] Лурье Ф. М., Перегудова З. И. Царская охранка и провокация // Из глубины времен. СПб., 1992. Вып. 1. С. 56.

[74] Там же. С. 61–62.

[75] Тайны политического сыска. Инструкция по работе с секретными сотрудниками / Пред. А. В. Островского; публ. З. И. Перегудовой. СПб., 1992.

[76] Лурье Ф. М., Перегудова З. И. Царская охранка и провокация. С. 63.

[77] Тайны политического сыска. С. 2, 3.

[78] См.: Измозик В. С. «Черные кабинеты». История российской перлюстрации. XVIII — начало XX века. М.: Новое литературное обозрение, 2015. С. 10–11, 75–88, 95–98, 100–103, 596–597.

[79] Там же. С. 378.

[80] Там же. С. 476–479.

[81] Там же. С. 578–579.

[82] Перегудова З. И. Политический сыск. С. 279; Измозик В. С. «Черные кабинеты». С. 225.

[83] Измозик В. С. «Черные кабинеты». С. 129, 133–135.

[84] Там же. С. 601–603.

[85] Там же. С. 596–597.

[86] Там же. С. 235–236.

[87] Там же. С. 13–14.

[88] Там же. С. 64–65.

[89] Там же. С. 25–34.

[90] Зданович А. А., Измозик В. С. Сорок лет на секретной службе: Жизнь и приключения Владимира Кривоша. М.: Кучково поле, 2007. С. 64–65.

[91] Измозик В. С. «Черные кабинеты». С. 202–203.

[92] Измозик В. С. «Черные кабинеты». С. 190, 194.

[93] Литературное наследство. М., 1939. Т. 37–38. С. 304.

[94] Майский С. Черный кабинет. Из воспоминаний бывшего цензора. Пг.: Былое, 1922. С. 22.

[95] Воспоминания. Из бумаг С. Е. Крыжановского, последнего государственного секретаря Российской империи. Петрополис (Берлин). Б/г. С. 224; Он же. О перлюстрации до революции // Новый журнал (Нью-Йорк). 1975. Т. 120. С. 122–126; Майский С. Черный кабинет. С. 10; Царский листок // Былое (Париж). 1908. № 7. C. 102–103.

[96] Измозик В. С. «Черные кабинеты». С. 264–265, 266–273.

[97] Там же. С. 207–215, 228–232.

[98] Там же. С. 505–507.

[99] Там же. С. 501–504, 507–516.

[100] Там же. С. 53.

[101] Долой произвол и насилие над гражданами! / Неприкосновенность личности, жилища и переписки / РСДРП. Женева: Изд. «Искры», 1905. С. 15.

[102] Государственная дума. Третий созыв: Стенографический отчет. Сессия 1. Ч. 2. Заседание 48‑е. СПб., 1908. Стб. 1707, 1713–1716, 1720, 1721, 1725.

[103] Там же. Стб. 1727.

[104] Государственная дума. Четвертый созыв: Стенографические отчеты. 1913 г. Сессия 1. Ч. 2. Заседание 52‑е. СПб., 1913. Стб. 2000, 2011–2014. М. К. Муранов (1873–1959) — член РСДРП с 1904 года, большевик, депутат IV Государственной думы. В 1917–1923 годах в аппарате ЦК РКП(б) — ВКП(б), на VI, VIII и IX съездах партии избирался в состав ЦК, в 1922–1934 годах — член ЦКК РКП(б) — ВКП(б).

[105] Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое при правительствующем Сенате. За 1914 год. Пг., 1915. Отд. первый. Ст. 2057.

[106] Былое (Париж). 1908. № 7. С. 95, 96, 101–104.

[107] Перегудова З. И. Политический сыск. С. 129–136.

[108] Овченко Ю. Ф. Московская «охранка» на рубеже веков // Отечественная история. 1993. № 3. С. 193.

[109] Там же. С. 198.

[110] Рууд Ч., Степанов С. Фонтанка, 16. Политический сыск при царях. М.: Мысль, 1993. С. 104.

[111] Там же. С. 104.

[112] Перегудова З. И. Политический сыск. С. 234–235, 237–238; Рууд Ч., Степанов С. Фонтанка, 16. С. 104.

[113] Измозик В. С. «Черные кабинеты». С. 631–633.

[114] Измозик В. С. «Черные кабинеты». С. 223–224.

[115] Черняев В. Ю. К изучению эпистолярных источников начала XX в. Контроль почтовой переписки // Проблемы отечественной истории: Сб. статей аспирантов и соискателей. М.; Л., 1976. С. 150.