Пока я наблюдаю, ее телефон пищит. Она кладет кисточку и берет его, проверяя уведомление. Ее плечи опускаются, когда она читает полученное сообщение.
Что ж, мы не можем этого допустить.
— Все в порядке? — спрашиваю я.
Она подпрыгивает от испуга.
— Господи, Илай! Ты напугал меня до чертиков!
— Прости, Динь. Что случилось?
— Ничего. Просто сообщение. — Она кладет телефон в карман и улыбается мне. Мое сердце колотится в груди. Я не могу вынести то, как она на меня смотрит. В ее глазах столько нежности. — Тебе что-то было нужно?
— Только твое внимание.
Она смеется, пересекая комнату и попадая в мои распростертые объятия. Я целую ее, долго и глубоко. Она издает тихий звук, опуская руки с моих плеч к бицепсам. Я конечно же напрягаюсь, чтобы Дэйзи смогла полностью ощупать меня, и она одобрительно мычит. Ее пальцы пробегают по моей татуировке.
— На что была похожа тюрьма?
Я чувствую как отключаюсь. Внезапно я больше не могу улыбаться. Я едва могу дышать.
Наверное, это отражается на моем лице, потому что она выглядит потрясенной.
— Извини. Извини, я была слишком назойлива. Если для тебя это тяжелая тема, ты не должен говорить со мной об этом.
— Нет. — Я хмурюсь. — Нет, все в порядке. Я могу. — Я ненавижу, что звучу так, будто пытаюсь убедить в первую очередь себя.
Она кладет руку мне на затылок.
— Я не хочу, чтобы ты делал это, если тебе будет больно, — тихо говорит она. Мой желудок опускается, когда я смотрю в тающие карие глаза.
Я помню что она сказала, когда я впервые рассказал ей о своем тюремном заключении. Что бы ты ни сделал, это не могло быть так уж плохо, потому что ты неплохой человек. Эта девушка, которая знала меня на тот момент буквально три дня, поверила мне. Я знаю Ривена и Коула почти два десятилетия, и они мне не поверили. Мои родители мне не поверили. Гребаные присяжные, тюремный персонал, и каждый человек, которого я встречал, мне не верил.
Но она это сделала. Она видела меня насквозь. Если есть кто-то, с кем я могу поговорить об этом, так это она.
Я прочищаю горло.
— Все в порядке. Думаю, лучше, чем в большинстве других стран. Скандинавия известна своими гуманными тюрьмами.
— Гуманность — довольно низкая планка, — сухо замечает она.
— Там было немного насилия, немного наркотиков, но в целом, я думаю, это была хорошая тюрьма. Но я все еще был… ты знаешь, заключен в тюрьму. — Я потираю свою напряженную грудь. — Я проводил много времени в одиночестве. У меня не было никого, кто мог бы прийти и повидаться со мной. Мои родители перестали разговаривать со мной. Ривен и Коул были злы на меня. Так что я просто… был один. — Блять. Блять. Мне неприятно думать об этом. Мое сердце выскакивает из груди. — Тяжелее всего было, например, на мой День Рождения, Рождество и прочее дерьмо. К другим парням приходили посетители. Это были парни, у которых были гребаные империи наркотрафика и сорокалетние сроки заключения. Они шантажировали и продавали наркотики несовершеннолетним. Их родители все равно приходили. У них были подруги, друзья, братья и сестры. Никто никогда не приходил ко мне. Это… — Мне нужно прекратить разговаривать, чтобы сделать вход. У меня пересохло во рту. — Я не знаю. Быть запертым в камере, а затем покинутым всеми, кто любил меня, когда я не сделал ничего плохого — было очень больно. Мне потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя.
Я не уверен, что полностью вернулся в первоначальное состояние. Как ты можешь доверять кому-то, кто действительно тебя любит, после этого?
Дэйзи ничего не говорит. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее. Ее большие карие глаза сияют.
— О, детка. Не плачь…
— Черт возьми, это, должно быть, убило тебя, — шепчет она. — Это худшее, что кто-то может с тобой сделать.
Я этого и не отрицаю.
— Это уже произошло. Я не могу вернуть то время назад. Все, что я могу сделать, это преодолеть это и двигаться вперед.
Она обнимает меня за шею и наклоняет лицо, чтобы поцеловать меня. Она такая маленькая, даже на цыпочках, что практически душит меня. Я обвиваю ее талию и притягиваю к себе. Когда наши груди соприкасаются, мои глаза расширяются. Я отстраняюсь, внезапно чувствуя себя намного лучше.
— Ты не носишь лифчик.