Павел Иванович, охраняемый сзади Федотом, протолкался к телеге. Фенька, увидев их, попятился и попытался спрыгнуть, скрыться. Павел Иванович задержал его и, встав на телегу рядом с ним, громко сказал:
— Повтори, Феофан, брехню!
— И повторю! — захрипел Кулезень, вырываясь из его рук. — Не побоюсь!
— В контры лезешь? Эх ты-ы, Феофан бездомный! Дешево ты, однако, душонку свою продаешь! И кому? Кому служишь?
— А ты горло не затыкай! На это правов твоих нету!
— Есть мои права! — загремел Павел Иванович. — Сам-то ты не додумался бы советской властью здесь помыкать. Под дудку Большова поешь, гад!
Большов ощерился, молча выплеснул на землю полный ковш самогона.
— За мое добро мне в глаза плюешь! И снова выплеснул ковш самогона.
Мужики обступили телегу плотным кольцом. Пронзительно завизжала какая-то баба. Кого-то смяли, сдавили, а может быть, и ударили. Беспокойно озираясь, прижав уши, бьет копытами впряженный в телегу конь. Быть драке! Свистит в воздухе камень возле головы Павла Ивановича, но, не задев, пролетает дальше, падает в пепел. Лезет к телеге Осип Куян, пытается схватить Павла Ивановича за ноги, стащить на землю.
— Кто-о подже-ег село? О-отве-ечай! Кто-о-о?!
Между тем Еремеев в суматохе вырвал из рук Максима Большова лагун с самогоном, опрокинул его. Падая с телеги, лагун ударил хозяина по ноге. Большов охнул, как гусак, поджал под себя ушибленную ногу и, не раздумывая, толкнул Еремеева в грудь. Федот пошатнулся, отлетел в сторону и чуть не сбил Осипа Куяна. Тот, не дотянувшись до Павла Ивановича, сгреб председателя сельсовета и, размахнувшись, хряснул его по скуле.
Санька, стоявший поодаль, видел, как рухнул Федот Еремеев, как на телеге схватились за грудки Фенька Кулезень и Павел Иванович. Не устоял бы Фенька, но вот он наклоняется, выхватывает из-за голенища нож… Санька закрыл глаза от ужаса, затем не помня себя, с вороненым наганом в поднятой руке бросился на помощь. Хлестко хлопнул выстрел. Испуганный дракой и выстрелом конь рванул с места, сквозь толпу. Снова раздался выстрел. Драка оборвалась, смолкла ругань, опустились занесенные для удара колья.
— Сто-о-о-ой! — закричал Санька.
Фенька Кулезень попятился назад. Дуло нагана направлено прямо ему в грудь. Нижняя челюсть у Феньки отвалилась, дрожит, на лбу выступили пятна. Ножа у него уже нет. Руки поднялись кверху.
Вместе с ним под дулом нагана откатываются назад мужики и проигравший дело Максим Большов. Грозно блестит на солнце вороненая сталь. Глядит смерть из черной точки, и никому не хочется принимать ее на себя. Но Санька видит только одного Кулезеня, только за ним строго следит черная точка. И не убежать тому никуда, не провалиться сквозь землю.
Поднялся Павел Иванович. Избитый, истоптанный, облитый кровью встал Федот Еремеев. А в это время застучали по переулку телеги, послышался топот бегущих людей. Сельсоветский актив, коммунисты и комсомольцы, поднятые Иванком Петушком, спешили на помощь.
До поздней ночи участковый милиционер Уфимцев и председатель сельсовета Федот Еремеев выясняли обстоятельства пожара и драки. В коридоре и на улице, возле крыльца, ожидая вызова, стояли протрезвевшие, скорбно молчаливые погорельцы. Фенька Кулезень, Максим Большов и Осип Куян были закрыты в разных комнатах. Большов держал себя тихо, не переставая, ходил из угла в угол. Кулезень сквернословил, время от времени стучал кулаком в дверь, стараясь ее выбить. Осип Куян лежал на полу, безучастный и равнодушный. У него пропало все, семья осталась голодная и раздетая под открытым небом. Горе в нем перекипело, превратилось в камень и придавило его. С покорностью он ожидал решения своей дальнейшей судьбы. Ни на какую милость не надеялся.
Свидетели-погорельцы ничего определенного показать не могли. Перед пожаром многие из них справляли праздник, занимались домашними делами. Пожар ошеломил их, оглушил, выбил память. Никто не мог припомнить, как это случилось, словно земля сама выбросила пламя.
Захар Чесноков сгорел вместе со своим двором. Его, обгорелого до костей, нашли возле бывшего пригона, где он, по-видимому, пытался спасти от огня лошадей.
Привлекать к ответственности за пожар было некого.
Никакой связи Большова с пожаром никто не нашел. Фома Бубенцов подтвердил, что Большов и Прокопий Юдин не отлучались, ни с кем не встречались и держали себя смирно, пока не началась тревога. Большова обвинили лишь в том, что он, напоив погорельцев вином, подстрекал их против руководителей местной власти. Опровергнуть этот факт он не мог. Обвинение подкреплялось показаниями Саньки Субботина, а также актами об изъятом самогонном аппарате и найденном у Егора Горбунова зерне. Оба акта Горбунов подписал. Его изба тоже сгорела. Он считал себя наказанным за предательство и трусость, не переставая твердил о боге и совести, рассказывая о своем «благодетеле», проклинал его.
Под утро милиционер Уфимцев увез Большова и Феньку Кулезеня в Калмацкое.
Осипа Куяна выпустили. Федот Еремеев заступился за него:
— Мужик он, хотя и темный, а все ж таки наш! — сказал он Уфимцеву. — Теперича сам поймет, где правда. По несознательности хлеб прятал в поле, по той же несознательности и в драку ввязался. Пусть к семье идет.
Выходя, Осип Куян наклонил голову. У него вздрагивал и кривился рот. С трудом прошептал:
— Благодарствую, Федот Кузьмич, за доброту! За то, что злобу не держишь! А ведь виноват я перед тобой, ей-богу, виноват!
— Ладно! — дружески ответил Еремеев. — У меня скула крепкая.
— Советская власть не казнит! — авторитетно добавил милиционер Уфимцев. — А все ж таки похлопать из тебя пыль не мешало бы.
Весь следующий день сельсовет и комитет бедноты были заняты устройством погорельцев. Их расселили в оставшихся дворах Третьей и Середней улиц. Первоулочные богатые хозяева в своих домах «не нашли» места для погорельцев.
С утра плыл над Октюбой тоскливый похоронный звон. Старики и старухи устало плелись в церковь. Отец Никодим служил службу. Говоря проповедь, он смиренно призывал прихожан к покорности против божьего гнева, призывал крепить веру. Но видел: не доходят его слова, нет на лицах настоящего умиления, нет веры.