В районной административной части Саньке выдали короткоствольный, пузатый, поржавелый револьвер. В его шестизарядном барабане торчали всего лишь три патрона. Для запаса ни одного патрона не нашлось. Усатый милиционер, выдавший оружие, обнадеживающе посоветовал:
— Ты там, у себя в Октюбе, сходи к кузнецу, он тебе барабан-то без патронов зарядит. Спереди надо поставить капсулю от винтовочного патрона, опилить ее со всех сторон, хорошенько подогнать, а пулю можно забить прямо в гнездо. При выстреле капсулю даже если и выбьет, то не опасно, улетит в сторону. Небось, стрелять придется не часто, а только при надобности.
— Конечно, не для баловства! — согласился Санька, вполне уверенный, что все равно найдет способ зарядить револьвер.
— Бульдожку эту мы у одного кулацкого сынка отобрали. Еле его скрутили. А успел, негодяй, в одного нашего мужика три патрона в расход пустить.
Словоохотливый усач разобрал и смазал «Бульдог», показал Саньке, как им пользоваться, и только после этого отпустил парня.
Во дворе милиционер Уфимцев чистил скребницей коня, готовился к поездке на участок. Санька не решился зайти в кабинет к начальнику и передал пакет через Уфимцева. Тот ушел и долго не возвращался. Санька терпеливо ждал на крылечке. Возле конюшни рылись в навозе куры. На солнцепеке верещали воробьи. Заузданный конь жался к стене пригона, в тень, обмахиваясь хвостом и беспокойно мотая головой. Все, как в обычном крестьянском дворе.
Но из полуподвального окна слышались приглушенные голоса арестованных. Кто-то не то ругался, не то спорил. От близкого соседства с этим окном Саньке стало не по себе, и он старался туда не смотреть.
Уфимцев вернулся с постановлением, написанным на форменном бланке, и, передавая его Саньке, сказал:
— Небось, забот у нас не только об одном вашем Большове. Какую деревню ни возьми, повсюду кулаки каверзы строят. Сразу со всеми не управишься. Так что, пусть Рогов не пеняет на задержку. Да и Большов-то, сам понимаешь, хитер и увертлив. Ничего не подтверждает. Водили его к прокурору, он и там стоит на своем. Прокурор велел его обратно в Октюбу отправить.
— Освободить? — взволнованно спросил Санька.
— Пока под конвоем. Вот тут, в постановлении все сказано, как с ним быть. Придется, видно, у него в хозяйстве маленько пошуровать. Постановление отдашь в совет, Федоту Кузьмичу. Пусть начинает, меня не ждет. Я, наверно, задержусь по другим делам.
— А Большова сам доставишь?
— Не-е, я же говорю, мне самому недосуг. Придется тебе с ним до Октюбы ехать. Оружие-то получил?
Санька вынул из кармана «Бульдог», показал Уфимцеву, тот поморщился.
— Револьверишко хреновенький. Только воробьев пугать. Но, ничего, сойдет. Все ж таки вид!
Саньке не нравилась перспектива быть конвоиром Большова, и он попробовал отговориться.
— Может, сам его доставишь? Вдруг он у меня вздумает сбежать.
— Не сбежит! — уверенно сказал Уфимцев. — Это тебе не Феофан Кулезень. Тому терять нечего. А у этого эвон какие хоромы! Он из-за них хоть на край света пойдет и к любому сатане на сковородку сядет. Однако, на крайний случай будешь стрелять. Мы его об этом предупредим.
Максим Большов вышел из полуподвальной камеры мрачный и еще более заросший бородой. Хозяйской самоуверенности и властности у него уже не было. Спина стала сутуловатой. Только клешневатые пальцы все время шевелились, словно чего-то искали, да неугасимым огнем горели угольно-черные зрачки.
Увидев Саньку, ощерился.
— Небось, этот щенок поведет?
— Осторожнее, гражданин, в выражениях, — предупредил Уфимцев.
— Щенок и есть! Возьмет, да и убьет по дороге. Спросить не с кого.
— Побежишь, так убьет. Ему на это права даны.
— Нашли, кому поручать. Я с ним не пойду.
— Счеты потом сводить будете, — равнодушно заметил Уфимцев. — Сейчас он тебе ничего не сделает, ежели будешь сидеть на телеге спокойно.
Санька не сводил с Большова глаз. Было бы все-таки лучше не браться за это дело. Дорога не ближняя, по обочинам лес, кустарники и болота, а на что может решиться Большов, сейчас не угадаешь. Пусть на своем настаивает, не едет…
Но Большов настаивать не стал. Потоптавшись на месте и выругавшись, прошел к телеге, сел, свесив длинные ноги до земли. Саломатовский батрак опасливо покосился на него, передвинулся ближе к облучку и тронул лошадь вожжами. Санька пошел пешком, все время всматриваясь в сгорбленную фигуру Большова. Револьвер из кармана не вынимал, хотя не снимал потной ладони с рукоятки.
Короткими ломаными улицами выехали на соборную площадь, потом косогором добрались до шаткого моста через затянутую тиной речку, миновали заречье и наконец выбрались на окраину Калмацкого, откуда сразу начались густые перелески. Напротив собора Большов снял с головы картуз и размашисто перекрестился, а дальше ехал, не поднимая глаз, накрепко, словно когтями, вцепившись в телегу.
Дорога была ровная и гладкая, по обочинам белели ромашки, обильно покрытые пылью. Пыль лежала в колеях, тонко истолченная и горячая. Встревоженная подводой, серым облачком ползла она за колесами. Вдобавок у Саньки тер ногу левый сапог. Портянки были слабо намотаны, от длительной ходьбы сбились на подошве, и нога горела нестерпимо. Санька начал прихрамывать. Большов, заметив, сказал: