ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Примерно за полчаса до начала пожара, когда еще ничто не предвещало нарушения мирной жизни Октюбы, Фоме Бубенцову стало нестерпимо скучно сидеть у дверей и сторожить Большова и Юдина. Они оба молчали. «Натуральные сычи, — думал о них Бубенцов, выкуривая одну цигарку за другой. — Ишь ты, как нахохлились. Пакостить, небось, мастера, но коли ответ держать, так сразу и морды в сторону. Подавились бы своим хлебом и вином!»
С улицы до слуха Фомы Бубенцова доносилось веселье. Хохотали мужики, игравшие на площади в шарик. В соседних домах галдели подвыпившие гости. Чей-то басовитый голос выводил протяжно:
Вторил ему женский голос, на высоких нотах, но певунья лишь сбивала мужской голос, на что Фома проворчал: «Вот сорока! Только песню портит! И чего привязалась?»
Скука его нарастала. В конце концов он не выдержал, спрятал кисет с табаком в карман и поднялся.
— Пойду-ко, чуток охолонусь на дворе. А вы, гражданы хозяева, не того… потому, как положения ваша сами, небось, понимаете, какая. Без дозволения с места не сходите!
— Лучше дойди до моего дома, принеси квасу! — сказал Юдин. — Духота тут. Испить охота. Да попутно домашних предупреди: скоро-де хозяин придет! Не до ночи же тут станем торчать.
— Об энтом не знаю! — ответил Фома. — А отлучаться мне не положено.
— Не убежим!
— Все равно нельзя.
Когда он вышел, бережно прикрыв за собой дверь, Юдин выругался.
— Тоже вла-а-а-асть! Как был Фомкой, так и остался. Сидит, дурак, возля порога, пялит глаза, будто мы и в самом деле могем сбежать. Подумал бы глупой башкой, куда нам от своих хозяйств уходить?
Большов промолчал. То, о чем он думал сейчас, что поглотило его всего, чего он желал с нетерпением, поглядывая в окно, — испугало бы даже Прокопия Юдина.
Юдин прошелся по комнате, размялся, поковырял ногтем плакат на стене. С сожалением вздохнул:
— Да-а, положения! Не шибко хороша! Испортили праздник-то. И все из-за тебя, Максим Ерофеевич. Ну, скажи на милость: чего нужно было шуметь? Уж сильно бодливый ты стал. Какая нужда была на Пашку-то рычать, злить его да еще и насчет Ефросиньи напоминать? Полагаешь, он тебя не раскусил? У него зубы вострые.
— В ноги, что ли, поклониться советуешь? — повернувшись к нему, угрюмо сказал Большов. — Не дождется! У меня шея ни перед кем не гнулась!
— В ноги падать не надо, но и задираться за зря ни к чему.
— Легко сказать! Тебя за глотку берут, а ты молчи.
— Тише едешь, завсегда дальше будешь! Особливо теперича.
— Твоя тихая езда у меня знаешь где… — он показал себе на шею. — Кабы не ты, не дознался бы Пашка до самогонного аппарата и до моего хлеба, да и не держал бы нас здесь. Это ведь парнишко все выдал. Подожди, вот еще и за избача начнут жилы мотать.
— Ладно, перестань корить. При надобности другой аппарат оборудуешь…
— А хлеб?
— Хлеб, конечно, не вернешь. Напрасно ты его у Егорки хранил. Не во всяком месте можно чужими руками жар загребать.
— За хлеб я им спуску не дам. И Егорка за него наплачется. Дорого им обойдется каждое зерно.
— Ой, не спеши, Максим! В запале себе голову свернешь и нас всех загубишь.
— А я не могу больше терпеть. Чем дальше, тем хуже. Куда ни повернись, везде прорва, поруха, убыток и разор. До чего это дойдет? Никто не знает: ни ты, ни я, ни поп, ни любой наш первоулошный мужик. Мелко мы все плаваем. Лаем на них из подворотни, каждый по-своему. Не стало у нас между собой настоящего сговору. Боимся голос возвысить.
— Ты же первый и боишься! — насмешливо поправил его Юдин. — Правильно давеча Пашка-то подметил. Вздумал его удивить, двор на замок закрыл. Будто тот замок сломать нельзя. Захотят, так откроют и твоего разрешения спрашивать не станут. Закон-то ведь в их руках. Пока ты на закон надеешься, они его по-своему обернут. Оставайся с ключом, любуйся им.
— Не допущу! Своими руками дотла хозяйство изничтожу, но им ничего не дам!
— А я так поступил бы иначе. Коли у меня все сделано в аккурат, надежно, то приходи ко мне хоть сейчас, ройся, ищи, осматривай каждый угол. С чем пришел, с тем и уйдешь, не поживишься! Я вот даже из-за Дарьина парнишки не расстраиваюсь. Дал с ним осечку, так это, может, к лучшему: меньше спросу! И тебе советую сдержать карахтер. Целее будешь!
— Посмотрим.