Магазинчик бесценных вещей: читать начало книги онлайн

– А оно вообще через сто лет, – смеется он.

– Просто возьми, для подарка не всегда нужен повод.

У него на глазах вот-вот выступят слезы.

– Ты его починила!

– Не могла же я подарить тебе сломанный. Вещи должны быть живые, а не соломой набитые.

– Можно сегодня поспать у тебя?

Каждый раз он смотрит на меня с такой надеждой, будто у меня нужно просить разрешения.

– А ты думаешь, для кого я постель готовлю?

16

В квартиру, которая находится прямо надо мной и напротив квартиры Аделаиды и Арьи, недавно заехал паренек, страдающий бессонницей. Лица его я еще толком ни разу не видела: я редко с ним пересекаюсь и он всегда ходит в черной толстовке с капюшоном. Сзади на ней написано: «Дождь не может лить вечно»[25].

От кого-то я слышала, что он студент. Я всегда думала, что студенты устраивают вечеринки, едят с друзьями на диване пиццу, оставляют после себя кучу бутылок и коробок и включают музыку на полную громкость. У этого студента, похоже, нет ни друзей, ни колонок. Но он все равно находит способ дать о себе знать: каждую ночь он часами ходит туда-сюда по комнате.

Мне тоже бывает сложно уснуть, но почему нельзя просто остаться в кровати и почитать или выйти на балкон и посмотреть на небо? Звезды, конечно, видно плохо, в городе настоящей темноты не бывает, но когда наблюдаешь за траекториями далеких огоньков, мечтая о других планетах и инопланетянах, то теряешь счет времени.

В детстве, проснувшись от ночного кошмара, я тихонько пробиралась в ванную и открывала окно. Снаружи, в полуметре от подоконника, из стены торчал кирпич, и я приноровилась наступать на него и спускаться. На лужайке за домом я ложилась на спину и устремляла взгляд в небо. Этот черный купол, усеянный звездами, выводил мою жизнь в другое измерение. Какая разница, что я не знала никого из сверстников, что ни разу не переступала порога школы, что мне не суждено было посмотреть мир, потому что это слишком опасно? Какое все это имело значение, если Вселенная существовала уже больше тринадцати миллиардов лет? Какое значение имел этот комок в горле, который появлялся ни с того ни с сего и долго потом не проходил, какое значение имел страх перед катастрофами и перед смертью, который иногда превращался в желание умереть, когда самые крошечные галактики нашей Вселенной состоят из сотен миллионов звезд?

В одной книге, которую читал отец, я видела фотографии, снятые космическими зондами. Сатурн представлял собой идеальную сферу, вокруг которой вращались кольца, разделенные маленькими спутниками. Нептун был одно сплошное небо. У Урана было ледяное сердце. Марс был красной пустыней. Венера – золотой побрякушкой. Меркурий – жемчужиной с синими крапинками. Загадочные разноцветные сферы, вращающиеся вокруг Солнца и своей оси и парящие в звездной пыли.

«Ах, эта чудесная, душераздирающая красота созидания», – повторяла я себе, цитируя «Отелло» в интерпретации Пазолини[26], которого нам показывала мама.

Мне так хотелось радоваться тому, что у меня уже было, но вместо этого ночами я мечтала улететь в бескрайний космос, а потом обернуться и посмотреть на далекую Землю, которая, как на том знаменитом снимке «Вояджера-1», Pale Blue Dot[27], была всего лишь маленькой точкой. Все предстало бы в другом масштабе: дома бы превратились в спичечные коробки, дороги – в следы улитки, многоэтажки – в морковки в поле, а мои огромные проблемы – в детские игрушки.

Для моего отца астрономия была чем-то вроде инструкции по эксплуатации будущего, а для меня – поэтическим сборником. Кто стремится исследовать мир, не может считаться потерянным.

Я и по сей день размышляю о Вселенной и ее тайнах, когда у меня плохое настроение. Наша планета – это чудо, но никто, похоже, не обращает на это внимания. Мы – это нечто невероятное, практически невозможное, и мы принимаем себя как должное.

Интересно, моему соседу не дают спать похожие мысли? Я уже целый час слушаю его шаги над головой: раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре. Пробую представить себе его перемещения. На кухне он открывает и закрывает холодильник и шкафчики, в туалете включает и выключает свет и откручивает и закручивает кран, а в гостиной, кажется, орудует чем-то тяжелым…

Пытаться снова заснуть бесполезно. Я встаю и, закутавшись в одеяло, иду в кабинет-мастерскую, стараясь не разбудить Эудженио.

Из ящика я достаю красивую бумагу для писем, которую мне подарила мама. «Если почувствуешь себя одиноко, – сказала она, протягивая мне ее на десятый день рождения, – напиши письмо и отправь куда-нибудь. Мы не одни, если нам есть что сказать». Это был один из самых чудесных подарков, что мне приходилось получать, один из немногих, потому что отец не верил в подарки и дома мы их почти не дарили. Бумага очень плотная, цвета слоновой кости, внизу каждого листа и на оборотной стороне конвертов акварелью нарисованы жирафы. В коробочке лежат листы и карточки двух разных форматов.

Я беру маленькую карточку, выуживаю из кармана перьевую ручку и сажусь писать. Закончив, я, все так же в одеяле, босиком, открываю дверь и поднимаюсь на этаж выше.

Свет на лестничной клетке оставляю выключенным – пусть будет темно. Не хочу, чтобы кто-нибудь меня увидел и принял за снежного человека или облако в носках с сердечками.

Из-под двери паренька сочится свет. Я наклоняюсь, поддерживая одеяло, чтобы оно не касалось пола, и просовываю записку в щель.

Шаги прерываются. Я слышу, как записка шуршит по полу. С выпрыгивающим из груди сердцем жду, откроет ли он дверь. Но он не открывает. Он снова принимается шагать, в еще более напряженном ритме. Совершенно игнорируя мой совет.

17

Я часто заставала маму за прослушиванием музыки, на диване, с отсутствующим, блуждающим по комнате взглядом. Мне случалось напугать ее, когда она танцевала наедине с собой в полутьме, подняв руки и водя по воздуху тонкими пальцами. Она сливалась со светлой печальной мелодией и терялась в другом измерении. Я часто заставала ее за книгой: она так в них погружалась, что и не слышала, как я вхожу. Или за рисованием, или за рассматриванием какой-нибудь интересной штуковины, которую папа притащил домой. Я останавливалась на пороге и смотрела на нее, не отрывая глаз, – будто она была воздушным шариком, а я изо всех сил держала его за веревочку, чтобы не упустить. Когда она наконец меня замечала, то жестом подзывала к себе.

«Искусство позволяет путешествовать без необходимости уезжать, – шептала она. – Это наша крепость, и никто ее не захватит».

[25] Цитата из фильма «Ворон» (1994).

[26] Имеется в виду новелла «Что такое облака?» (реж. Пьер Паоло Пазолини) из фильма-альманаха «Каприз по-итальянски» (1968).

[27] «Бледно-голубая точка» (англ.).