Записки балерины Санкт-Петербургского Большого театра. 1867–1884: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В первую очередь вспоминаю учителя истории Лосева, прекрасного педагога, обладавшего редким уменьем оживлять внимание учащихся во время даваемых им объяснений. Когда он замечал, что внимание слушателей падало, он рассказывал какой-нибудь анекдот, а затем постепенно переходил к прерванной нити лекции. Я отлично знала историю и этим читала себя всецело обязанной этому отличному преподавателю.

Фамилии учителя географии не помню, но у меня сохранилось воспоминание об изобретенном нами трюке для подсказки вызывавшимся им к карте воспитанницам. Карта была, как говорится, «немая», т. е. географические названия на нее нанесены не были, но государства были расцвечены разными красками. Мы собрали шерстинки соответствующих цветов и при вопросах учителя, где находится та или другая страна, впереди сидящие прикладывали шерстинку подходящего цвета к волосам, и этого «цветного телеграфа» было совершенно достаточно для правильного ответа.

Когда меня вызывал к доске учитель арифметики Галанин, я, не особенно сильная по части математических наук, отвечала ему, что очень устала от вчерашнего школьного спектакля, у меня-де болят ноги, и я стоять не могу.

— Да, вы, действительно, вчера прекрасно танцовали, — соглашался он, — можете отвечать с места.

А этого только мне и надо было. Я оставалась сидеть, а решение задач мне подсказывали мои товарки.

Хорошо помню преподавателя словесности Рахманова, ученого и дельного человека, к сожалению, в конце моего учения заболевшего душевной боезнью, что и было причиной оставления им службы училище. Особенно врезалась мне в память его манера декламировать пушкинское стихотворение

На первой первой строке он опускал указательный палец к полу, а на второй — тыкал оттопыренным большим пальцем в сторону.

Французскому языку первоначально учил нас m-r Фабер. В старших классах, когда мы уже более или менее знали французский язык, с нами занимался Гильмо. Он особенно любил устраивать между лучшими ученицами считки пьес Корнеля, Расина и др. французских классиков. В них главным образом отличалась хорошо знавшая французский язык воспитанница Клеопатра Александровна Глухарева, впоследствии, под фамилией Каратыгиной, известная в провинции и Петербурге драматическая актриса.[10]

Немецкий язык у нас не был обязательным предметом, но, по желанию, его можно было проходить. Его преподавал Herr Гольдфридрих. Я принадлежала к числу его учениц и хорошо помню, как подчас, во время урока, услыхав на улицах военную музыку, мы бросались к окнам и садились на подоконники смотреть на проходивших по Театральной улице солдат, а учителя просили дежурить у дверей и дать нам знать в случае приближения классной дамы. Бедный немец, опасаясь потерять своих и без того немногих учениц (а следовательно, и свой заработок), потакал нашему озорству и исправно нес у дверей караул.

Учителем рисования был художник Телешов. Я никогда не обладала способностью к этому искусству и умела рисовать разве только садовую лейку с вытекающей из нее водой. Когда Телешов давал нам задания, я всякий раз предлагала нарисовать лейку, чем мой снисходительный учитель вполне удовлетворялся.

Талантливым преподавателем игры на фортепиано был Сантис,[11] отличный пианист и композитор. Воспитанницы сплошь и рядом, чтобы увильнуть от урока, просили его показать им, как нужно исполнять ту или другую музыкальную пьесу. Виртуоз садился за инструмент и по мере игры так воодушевлялся, что не замечал, как проходило время, назначенное для урока. Другим учителей фортепианной игры был Петерсон, строгий и педантичный немец, сообщавший ученикам бездушную, деревянную манеру игры.

Всех нас учили также и пению, и мы проходили сольфеджио и прочие вокальные упражнения. Преподавательницею была некто Ковалькова.

Кроме фортепиано, на «мужской половине» училища желающим преподавалась игра и на всех оркестровых инструментах. Преподавателями были солисты-виртуозы из оркестра Большого театра, как скрипач Венявский,[12] арфист Цабель,[13] виолончелист Зейферт,[14] флейтист Чиарди,[15] на корнет-а-пистоне — Вурм,[16] на кларнете — Каваллини[17] и др. Мне с ними дела иметь не приходилось, и о них я ничего сообщить не могу.

Помню врачей училища — Гейденрейха, Бесса, Экка и др., но какие обязанности они несли — не ведаю, так как в случае необходимости немедленной их помощи обычно ни одного врача в училище не оказывалось. Так, однажды, во время репетиции школьного спектакля, я занозила ногу деревянной щепкой, вонзившийся в пятку через танцовальный башмак. Боль была адская. Меня снесли в лазарет. О случае со мной сообщили директору театров графу Борху.[18] Последний потребовал дежурного врача, но, несмотря на самые тщательные поиски, такового найти не могли. Я обливалась слезами от боли. Разгневанный директор распорядился послать за доктором в медицинский «физикат» (впоследствии медицинский департамент министерства внутренних дел), помещавшийся на Театральной улице, против училища. Спустя короткое время оттуда, действительно, явился врач который и извлек из моей ноги огромную занозу, крестообразно разрезав мне пятку.

Из служащих училища того времени не могу не вспомнить с чувством глубокой благодарности об училищной буфетчице Авдотье Трофимовне Медведевой, которая с самого моего поступления в школу принимала во мне самое сердечное участие. Познакомилась я с ней благодаря ее дочери Александре Ивановне Медведевой,[19] бывшей в то время старшей воспитанницей училища, а впоследствии кордебалетной танцовщицей в балетной труппе, обслуживавшей русскую оперу Мариинского театра. В то время в училище был обычай отдавать маленьких воспитанниц под надзор старших, которые должны были наблюдать за их поведением, внешним порядком и пр. Ко мне и была приставлена в качестве такого «ока» воспитанница Медведева. Ее мать меня сердечно полюбила и не только старалась делать мне поблажки как буфетчица, припрятывая для меня булки н т. п., но относилась ко мне прямо-таки по-матерински, скрашивая этим невеселую на первых порах долю ребенка, оторванного от родных.

Впоследствии — в 1887 г. — я вышла вторым браком замуж за овдовевшего мужа А. И. Медведевой, профессора хирургии И. И. Носилова[20] и стала мачехой четверых ее детей.

Перехожу к моим наставникам в сфере моей специальности — к преподавателям балетных танцев.

Первой моей учительницей была некто Волкова,[21] отличавшаяся необыкновенной грубостью, которой она наводила на нас, маленьких, панический страх. Меня она не называла иначе, как «косматый чорт» (из-за моих длинных, густых, плохо подчинявшихся гребню волос), и на первом же уроке накинулась на меня с бранью за то, что я не знала балетного экзерсиса. Я же до тех пор не видала никогда не только хореграфических упражнений, но и балетных танцев, и мне в школе никто экзерсиса не показывал. К счастью, я училась у Волковой недолго, особенных успехов не сделала, да ее скоро и уволили, кажется, из-за невозможного обращения с воспитанницами.

От Волковой я перешла в класс к Льву Ивановичу Иванову,[22] известному артисту, режиссеру и балетмейстеру, но у него далеко в смысле успехов не пошла. На уроках я ленилась и шалила, тем более, что стояла в самом последнем ряду танцующих. Л. И. Иванов никогда не был хорошим педагогом — главным образом вследствие природной мягкости и апатичности своего характера. Он не был способен заставить учиться и не умел поддерживать дисциплину. Мои отметки по танцам были в то время очень невысоки, и П. С. Федоров угрожал мне даже увольнением через год, если я не исправлюсь.

Преподавание балетных танцев производилось тогда приблизительно так же и в той же постепенности, как это делается и теперь. В младшем классе проходился элементарный экзерсис у палки и на середине зала.

Мое серьезное учение началось только после перехода в средний класс к Алексею Николаевичу Богданову,[23] впоследствии балетному режиссеру. Здесь экзерсис был посложнее. Мы проходили разные позы, арабески,[24] аттитюды,[25] нетрудные танцовальные темпы. Число движений увеличивалось — начинались движения на полупальцах.

Богданов являлся отличным учителем. Прекрасно распоряжаясь танцующей массой учениц, он замечал достоинства и недостатки всех и умел внимательно за всем следить. Он сразу заметил меня, поставил в первую линию и этим как бы поощрил меня. Действительно, я стала учиться весьма старательно. Скоро моя подруга К. И. Канцырева[26] и я стали лучшими ученицами, и Богданов, в виде Награды за хорошие успехи, стал часто приносить нам сладкие булки — штрицели, а однажды даже подарил маленькие золотые колечки, изображавшие крест, якорь и незабудку.

У Богданова я училась сравнительно недолго и перешла в старший класс к французу Гюге,[27] превосходному учителю танцев, которому главным образом я обязана всей своей последующей артистической карьерой. Гюге сразу оценил мои способности и направил их развитие должным образом. Мне тогда было лет четырнадцать.

Гюге принимал в свой класс только лучших учениц, которых можно было подготовить к занятию ответственных мест на сцене. Менее способные воспитанницы, предназначавшиеся только к ансамблевым танцам, обучались другим преподавателем, и их класс был несравненно проще. Своих будущих учениц Гюге подбирал как по экзаменационным отметкам, так и путем личного выбора, неизменно присутствуя на всех экзаменах. В старшем классе происходила окончательная подготовка танцовщиц к сцене. Здесь они проходили высшую хореграфическую премудрость, постижение которой необходимо артистке образцового балетного театра, здесь определялись хореграфический жанр той или иной ученицы и объем танцовальных возможностей будущей артистки.

Глава 2. Школьный быт и товарищи. — Училищные спектакли. — Мои первые сценические шаги

Петербургское театральное училище в 50-х и 60-х годах прошлого столетия помещалось там же, где и теперь, — в верхних этажах дома театральной дирекции на Театральной улице. Кажется, и расположение комнат с тех пор осталось без изменения.

Жизнь наша в училище, как водится, протекала по расписанию. Утром, встав от сна, пили чай с небольшой дозой синеватого, разбавленного водой молока и неизменными двумя булками: одной маленькой сладкой и другой обыкновенной полуторакопеечной.

После чая имел место один общеобразовательный урок, а затем следовал танцовальный класс, после которого мы «завтракали», если можно назвать завтраком полуторакопеечную булку и кусок черного хлеба. Желавшим иметь собственный чай предоставлялся кипяток. Впрочем, в последние годы перед выпуском нескольким лучшим ученицам (в том числе и мне) ежедневно, для подкрепления сил. после урока танцев давали по рюмке хереса, а затем — бифштекс с картофелем. Обыкновенно горничная приносила из кухни, помещавшейся в самом верхнем этаже, в столовую (т. е. этажом ниже) эти бифштексы уже разложенными на тарелках, причем последние, для удобства носки, клали друг на друга. Понятно, все старались получить верхний слой стопки тарелок. В великом посту мясо заменялось селедками.

Позавтракав, мы отправлялись на происходившие в помещении училища балетные репетиции, независимо от того, были ли сами заняты в них, или нет. Присутствие воспитанниц на всех репетициях было обязательно. Сидя на полу, мы наблюдали за танцующими и, прислушиваясь к разным замечаниям, делавшимся артистам балетмейстером, невольно запоминали все «па» и сцены так, что могли сами повторить все виденное, что мы обычно и делали.

После репетиции мы получали обед из трех блюд, довольно скудный по объему порций и очень однообразный. Из подававшихся блюд я, между прочим, запомнила, в качестве сладкого, жареную тыкву, которой нас пичкали в продолжение чуть ли не целого года, так как нашему эконому удалось приобрести по дешевой цене целую партию тыкв, которыми он нас и потчевал.

[10] Каратыгина, Клеопатра Александровна (1848–1934) — драматическая актриса; выступала главным образом в провинции, а также в Москве в Малом театре и в Петербурге — в Александрийском театре и театре Литературно-художественного общества. После Великой пролетарской революции — заслуженная артистка республики, состоявшая в труппе ленинградского Большого драматического театра им. М. Горького.

[11] Сантис, Михаил Людвигович (1826–1879) — пианист и композитор; автор оперы «Ермак», шедшей без успеха в пб. Мариинском театре в сезоне 1373/74 гг.

[12] Венявский, Генрих Иосифович (1835–1830) — знаменитый польский с скрипач; солист оркестра пб. Большого театра в 1860–1874 гг.

[13] Цабель, Эдуард Альбертович (1835–1910) — выдающийся арфист; солист оркестра пб. балета в 1855–1903 гг.

[14] Зейферт, Иван Иванович (р. 1837) — известный виолончелист и композитор.

[15] Чиарди, Цезарь (1818–1877) — флейтист, солист оркестра пб. Большого театра в 1855–1877 гг., автор ряда пьес для флейты.

[16] Вурм, Василий Васильевич (1826–1904) — виртуоз на корнет-а-пистоне.

[17] Каваллини, Эрнесто (1897–1875) — кларнетист, солист оркестра пб. Большого театра в 1854–1859 гг.

[18] Борх, граф Александр Михайлович (1894–1857) — директор императорских театров в 1862–1867 гг.; отличался бездеятельностью и крайней надменностью в обращении с подчиненными.

[19] Медведева, Александра Ивановна — артистка пб. балета в 1861–1879 гг.

[20] Носилов, Иван Иванович (1842–1907) — профессор оперативной хирургии в пб. Военно-медицинской академии в 1881–1895 гг.

[21] Волкова, Варвара Петровна — артистка пб. балета в 1835–1843 и 1847–1854 гг., преподавательница танцев в пб. Театральном училище в 1855–1853 гг.

[22] Иванов, Лев Иванович (1834–1901) — танцовщик, главный режиссер и второй балетмейстер пб. балета, в котором служил в 1852–1901 гг. Обладал недюжинным дарованием постановщика балетов, но был затерт первым балетмейстером М. И. Петипа (см. о нем в главе IV). Лично Ивановым на пб. сцене были, между прочим, поставлены одноактные балеты «Очарованный лег», «Шалости Амура», одно действия балета «Золушка» и более значительные балеты «Щелкунчик» и «Дочь Микадо», а совместно с Петипа — «Гарлемский тюльпан» и «Лебединое озеро». См. о нем в главе VII.

[23] Богданов, Алексей Николаевич — артист и главный режиссер пб. балета, в котором служил в 1848–1883 гг., главный режиссер и и. д. балетмейстера московского балета в 1883–1889 гг. См. о нем в гл. VIII.

[24] Арабеск — одна из основных поз классического танца, в которой тело танцующего опирается на одну ногу, другая же, вытянутая, отделена от земли и простирается на высоту под углом в 90° к первой; корпус простерт вперед, а из рук одна вытянута вперед, другая же отведена в сторону.

[25] Аттитюд — поза, в которой танцующий стоит на одной ноге с другой ногой, поднятой от земли на высоту под углом в 90° к первой и отведенной назад в согнутом положении: одна рука поднята, другая — вытянутая — отведена в сторону.

[26] Канцырева, Клавдия Михайловна (Ивановна) — артистка пб. балета в 1866–1870 гг. См. о ией в гл. VI.

[27] Гюге (Юге), Евгений — французский танцовщик, служивший в пб. балете артистом и преподавателем танцев в пб. Театральном училище в 1848–1869 гг.