Невозможно понять действия папы без признания того, что у него имелись веские основания готовиться к существованию церкви в Европе под пятой Гитлера и его итальянского партнера. Многие тогда были уверены, что война закончится через несколько месяцев, весь континент окажется в руках гитлеровской коалиции, а Британия будет молить о мире[292].
Хотя большинство итальянцев были настроены против вступления страны в войну, новости о неожиданно быстром наступлении германских войск, с энтузиазмом распространяемые фашистской и католической прессой, начали склонять некоторых к противоположному мнению. Полицейский информатор в Генуе одним из первых сообщил о признаках изменений, отметив, что «в общественном мнении происходит масштабная эволюция под влиянием впечатляющих немецких побед. Сдвиг в настроениях людей происходит благодаря общей уверенности в том, что война продлится лишь несколько месяцев, а победа достанется легко на фоне серьезных поражений французов и британцев». Министерство народной культуры сообщало, что итальянцы «ошеломлены и изумлены» громкими победами немцев и быстрым крушением сопротивления союзников. Военная мощь Германии не только пугала, но и опьяняла. «Одни захлебываются от восторга; другие (и их больше, чем первых) расстроены, дезориентированы и встревожены»[293].
Хотя общественное мнение в Италии было неоднородным, стремление Муссолини ввязаться в войну лишь росло. К 12 мая 1940 г., всего лишь через два дня после начала вторжения, немецкая армия, пройдя через Бельгию, входила во Францию в районе Седана. Бомбардировщики люфтваффе наносили удары по французским войскам, а немецкие истребители отражали атаки ВВС союзников. Уинстон Черчилль, ставший премьер-министром Великобритании не далее как 10 мая, через три дня попросил парламент утвердить военный кабинет. Его слова приобрели широкую известность: «Мне нечего вам предложить, кроме крови, тяжкого труда, слез и пота». Перспективы Британии выглядели не радужно. Уже 20 мая немецкие войска достигли пролива Ла-Манш, вышли на северо-восточное побережье Франции в районе Абвиля и окружили там силы союзников. В хвастливом отчете от 25 мая Гитлер сообщал дуче, что его силы не встречают серьезного отпора на территории Франции. Британские войска поспешно покидали континентальную часть Европы и грузились на корабли в Дюнкерке[294].
Стремительность и легкие успехи германского наступления захватывали дух. Они произвели огромное впечатление и на зятя Муссолини, начинавшего сомневаться, разумно ли он поступает, противясь вступлению Италии в войну. Чиано встретился 28 мая с монсеньором Боргоньини, папским нунцием при итальянском правительстве. На этой встрече Чиано, вопреки обыкновению, уже не твердил, что он делает все возможное для предотвращения втягивания Италии в войну. В тот же день у Чиано состоялся еще более откровенный разговор с одним из его друзей – 58-летним промышленником Альберто Пирелли. Тот возглавлял одноименную компанию по производству резины, когда-то основанную его отцом, и часто совещался с Муссолини на протяжении последних двух десятилетий. Он располагал разветвленной сетью контактов в Европе, а также в Северной и Южной Америке и принадлежал к тем представителям итальянской деловой элиты, которые хорошо знали мир. По сути, это был образец промышленника, чья поддержка (порой неохотная, а порой горячая) в свое время помогла окрепнуть фашистскому режиму[295].
По словам Чиано, если Италия присоединится к своему партнеру и объявит войну Франции, то в итоге наверняка приобретет не только Корсику, но еще и Ниццу – прибрежный французский город возле итальянской границы. Кроме того, она может получить все северо-западное побережье Африки, в том числе и Французское Марокко, а с ним желанный доступ к Атлантике. Гитлер, говорил Чиано промышленнику, согласен позволить Италии заместить Англию в Египте и заверил итальянцев, что Германия не претендует на средиземноморские порты. Когда-то Чиано страшился войны, теперь же он не ограничивался даже этим перечнем целей для захвата. «Мы возьмем Крит и Корфу, – обещал он Пирелли, – и вообще мы должны контролировать всю Грецию»[296].
Близился день судьбоносного заявления Муссолини о вступлении Италии в войну. Между тем Бернардо Аттолико, который всего несколько дней назад был итальянским послом в Германии, вручил свои верительные грамоты в Ватикане – как новый посол Италии при Святом престоле. Те, кто был знаком с Аттолико, полагали, что в облике этого серьезного сутуловатого человека в очках с толстыми стеклами есть что-то профессорское. Аттолико был рад переезду в Рим. Добросовестный профессиональный дипломат немалого ума, он никогда не чувствовал себя уютно среди нацистов, к тому же его здоровье оставляло желать лучшего. В предыдущем году, после подписания Стального пакта, он жаловался другу: «Я болен, мне осталось жить недолго, я давно хочу вырваться из этой ужасной атмосферы, но не могу». Теперь же сам Гитлер помог Аттолико исполнить его мечту, дав знать Муссолини, что этот итальянский посол, недружественно настроенный к Германии, больше не является желанным гостем в Берлине.
Назначение в Ватикан имело для Аттолико еще один плюс: хотя сам он происходил из южноитальянской семьи среднего класса, его жена Элеонора принадлежала к римской элите, с давних пор тесно связанной с папами. Прочные родственные узы соединяли ее с высшими эшелонами церкви[297].
Аттолико видел свою новую задачу в налаживании гармоничных отношений между итальянским правительством и Ватиканом. В отличие от своего предшественника Дино Альфиери (твердолобого фашиста, горячо поддерживавшего альянс Италии с Германией), Аттолико представлял консервативную итальянскую элиту, которая выступала за католическое государство фашистского типа, но при этом не питала симпатии к Гитлеру и вообще к нацистам. Зная о напряженности в отношениях властей Италии и Ватикана, возникшей из-за нападений фашистов на продавцов и читателей ватиканской газеты, дипломат призвал дуче покончить с трениями и избегать действий, которые могли бы оскорбить папу. Рядом с этими двумя пунктами, приведенными в отчете Аттолико, Муссолини лично начертал своим цветным карандашом: «Да, М.». Он явно решил, что сейчас и в самом деле лучше не заходить слишком далеко[298].
Посол Бернардо Аттолико и Элеонора Пьетромарки Аттолико с Адольфом Гитлером, Берлин, 10 декабря 1937 г.
Пий XII и сам делал все возможное для того, чтобы избегать дальнейшей эскалации конфликта, разгоревшегося вокруг ватиканской газеты. В обмен на обещание нового итальянского посла не мешать свободному распространению и чтению L'Osservatore Romano папа распорядился не публиковать материалы, которые, как выразился Аттолико, «явно противоречили высшим интересам страны»[299]. Новый посол Италии пообещал папе сделать все от него зависящее для устранения напряженности в отношениях между Ватиканом и итальянским правительством и выразил надежду, что успеху его сотрудничества с понтификом будет способствовать открытый обмен информацией. Папа, со своей стороны, заверил, что придерживается точно такого же мнения[300].
«Решение принято. Жребий брошен». Такую запись сделал Чиано в своем дневнике после того, как 30 мая Муссолини решил вступить в войну на стороне Гитлера. «Итальянский народ, – сообщал дуче в тот день в письме Гитлеру, – горит желанием выступить на стороне немецкого народа в борьбе против общего врага». Италия будет готова к непосредственному участию в войне не более чем через шесть дней, уверял Муссолини. Американский посол Уильям Филлипс отправил президенту Рузвельту эмоциональное письмо: «Мы имеем дело с итальянским крестьянином, которому… не хватает воображения, чтобы видеть что-то большее, чем всесокрушающая мощь немецкого оружия»[301].
Муссолини решил бросить Италию в горнило войны, даже не собрав Большой фашистский совет или заседание министров своего собственного кабинета. Лишь после того, как он принял решение, дуче вызвал к себе командующих, чтобы известить их об этом. Никто не выступил против, возможно, памятуя о случае с маршалом Пьетро Бадольо, начальником генерального штаба вооруженных сил страны, который за несколько дней до этого высказал свои возражения. По мнению Бадольо, у Италии было сравнительно мало самолетов и танков и вступление в войну означало самоубийство. «У вас, синьор маршал, – ответил Муссолини, который быстро терял веру в своего начальника генштаба, – не хватает хладнокровия, чтобы точно оценивать ситуацию. Я говорю вам – к сентябрю все будет кончено, и мне нужно лишь несколько тысяч убитых, чтобы сидеть за столом мирных переговоров как воюющая сторона»[302].
Глава 15
Недолгая война
Десятки тысяч римлян стекались на пьяцца Венеция в середине дня 10 июня 1940 г. Они ждали, что Муссолини появится на балконе своего кабинета. По всей стране на центральных площадях городов и деревень включили громкоговорители, чтобы речь дуче услышали толпы, в которых полные энтузиазма чернорубашечники смешивались с теми, кого согнали ретивые фашистские чиновники.
В эти же дневные часы, немногим ранее, Чиано вызвал к себе французского и британского послов, чтобы зачитать им заявление короля.
«Полагаю, вы уже знаете, что я хочу сказать», – отметил Чиано, когда прибыл Андре Франсуа-Понсе, французский посол в Италии. Чиано явно чувствовал себя не в своей тарелке. Ради важного случая он облачился в форму командира авиационной эскадрильи, полагавшуюся ему по званию.
«Не нужно большого ума, чтобы понять это, – парировал посол. – Ваша форма достаточно красноречива».
После того как Чиано зачитал слова короля, объявлявшего войну, француз, не в силах сдержаться, резко бросил: «Вы ждали, пока мы не упадем ничком, и тогда всадили нам нож в спину. На вашем месте я бы очень гордился!»
Щеки Чиано залились румянцем. «Мой дорогой Понсе, – ответил он, – все это не продлится долго». Он уверил собеседника, что они скоро встретятся вновь при более приятных обстоятельствах.
«При условии, что вас к тому времени не убьют!» – воскликнул посол[303].
Дуче в тот день был очень возбужден: конечно, если не действовать быстро, то война завершится еще до того, как он сделает хотя бы выстрел. Он сомневался лишь в том, что британцы согласятся заключить мир после того, как будет завоевана Франция. Если нет, странам гитлеровской коалиции придется атаковать и Британские острова. Диктатор провел утро дома, работая над предстоящим выступлением, текст которого он хотел выучить наизусть. Несмотря на занятость, он трижды прерывался, чтобы позвонить Кларе и велеть ей быть в палаццо Венеция к середине дня. Когда она явилась, группы молодежи в черной фашистской форме со знаменами и плакатами уже стекались на площадь перед дворцом. Она застала Муссолини в сильном волнении. «Время поэзии прошло!» – объявил он ей вместо приветствия.
В 18:00 итальянский диктатор вышел на свой балкончик. Облаченный в темную форму милиции, с темной фуражкой, он стоял, уперев руки в бока над широким черным ремнем, вздернув подбородок и выпятив грудь. Его встретило скандирование: «Ду-че, ду-че!» Громадная толпа растеклась далеко за пределы вместительной площади – на широкую улицу Виа-дель-Имперо, которая вела напрямую к расположенному неподалеку Колизею. Когда толпа притихла, он произнес речь, устремив взгляд в какую-то неясную даль. Он говорил своими обычными отрывистыми фразами, делая паузы и позволяя толпе разразиться восторженными криками:
Произнеся эту речь, дуче скрылся в кабинете, но ревущая толпа вызывала его на балкон снова и снова. Наконец его нервная энергия иссякла, и Муссолини вернулся в комнаты дворца, чтобы как следует приветствовать Клару. Теперь он демонстрировал нежную сторону своей натуры, и серо-зеленые глаза Клары затуманились слезами. Жизнь уже никогда не будет прежней, говорил он ей, но он всегда будет любить ее и никогда не покинет. Когда позднее она собралась уходить, он попрощался с ней долгим поцелуем (во всяком случае Кларе показалось, что долгим, если верить ее записи в дневнике). В эту ночь он звонил ей домой еще три раза, чтобы услышать ее голос и заверить в своей преданности[305].
Между тем в Лондоне премьер-министра Черчилля, который имел обыкновение вздремнуть днем, разбудили, чтобы сообщить новости. «Любителям поглазеть на руины в Италии вскоре не придется для этого тащиться до Неаполя или Помпей», – сердито бросил он. В Париже уже не было времени для того, чтобы как следует отреагировать на это известие: члены правительства спешно бежали из столицы, к которой подходила германская армия[306].
Для Вашингтона новость о том, что Муссолини объявил войну, не стала неожиданностью, но тем не менее это известие оказалось серьезным ударом для президента Рузвельта, чьи просьбы дуче отмел[307]. Намного меньше произошедшее обеспокоило папского нунция в Германии. Во всяком случае, если монсеньор Орсениго и был расстроен вступлением Италии в войну на стороне Гитлера, то заместитель немецкого статс-секретаря, с которым он тогда встречался, этого не заметил. «В ходе нашего разговора, – вспоминал немецкий чиновник, – [нунций] выразил свое удовлетворение германскими победами. Казалось, он с нетерпением ждал, когда же Италия вступит в войну, и даже в шутку выразил надежду, что немцы войдут в Париж через Версаль[308]»[309].
Муссолини рассчитывал, что в Риме по окончании его речи зазвонят церковные колокола и придадут праздничный оттенок его выступлению, но они молчали. Папу заранее поставили в известность о планах правительства, и он твердо заявил, что никогда не согласится, чтобы римские колокола торжественно отмечали объявление войны. Если фашисты хотят, чтобы колокола звонили, им придется применить силу. В конечном итоге никто на это не пошел. Было не время настраивать против себя папу[310].
Со своей стороны папа не хотел рисковать и настраивать против себя дуче или Гитлера. Неделей раньше он выступил в соборе Святого Петра с широко освещавшимся обращением по случаю Дня св. Евгения I – его собственного тезоименитства[311]. Эта речь была одним из классических образцов выступлений Пия XII: написанная с великой тщательностью, выученная наизусть, произнесенная монотонно, без единого намека на спонтанность. Европу раздирала стремительно наступающая германская армия, сотни тысяч британских бойцов эвакуировались из Дюнкерка, а папа старался избегать слов, которые могла счесть обидными для себя та или другая сторона[312].
Итальянская пресса, сообщая об этом выступлении папы, подчеркивала, что он использовал тот же оборот, который постоянно повторял Муссолини: «справедливый мир». Дуче употребил эти слова и в своей речи об объявлении войны. Муссолини противопоставлял «справедливый мир» тому миру, который существовал в Европе после окончания Великой войны, – миру, который фашисты считали несправедливым плодом Версальского мирного договора[313].
Шарля-Ру, французского посла при Святом престоле, отозвали во Францию, чтобы он помог справиться с разразившимся там кризисом, поэтому в Рим прибыл новый посол Франции. Он впервые встретился с папой 9 июня в ситуации, которая едва ли могла быть хуже для его страны. Владимир д'Ормессон, которому было 51, происходил из знатного французского семейства. Не совсем обычное имя посла объясняется тем, что его отец, видный дипломат, служил во французском посольстве в России, когда у него родился сын. Будущий посол получил тяжелое ранение во время Великой войны, стал одним из самых известных французских журналистов, освещавших католическую тематику, и, хотя прежде время от времени выполнял дипломатические задания, профессиональным дипломатом не был. В итальянском правительстве на него смотрели с подозрением, поскольку прекрасно знали о его статьях с критикой Муссолини. Он питал острую ненависть к нацистской Германии, так как его собственный сын, служивший во французской армии, был убит немцами всего за несколько недель до этого. Владимир д'Ормессон был «человеком необычайных способностей, храбрости и обаяния», заключил британский посланник, аккредитованный в Ватикане. Подробные отчеты нового французского посла, направляемые им на родину в течение нескольких последующих месяцев, хорошо освещают сумрачный мир папской политики[314].
[292] Буффарини, заместитель министра внутренних дел Италии, во время встречи с нунцием неожиданно заметил, что Святой престол, опубликовав три папские телеграммы, пошел «против всей Европы». Нунций поинтересовался, что он имеет в виду под «всей Европой». «Разве вы не знаете, – отвечал Буффарини, – что мы и немцы поделили Европу?» Италия, добавил он, вступит в войну уже в ближайшие две недели, однако не будет воевать долго, так как все это скоро кончится (Borgongini to Maglione, May 23, 1940, отчет о встрече, прошедшей накануне, ADSS, vol. 1, n. 328).
[293] Визани (Visani 2007, pp. 133, 144) приводит выдержки из отчета канцелярии Министерства народной культуры Италии от 22 мая и из донесения генуэзского информатора от 24 мая.
[294] Hitler to Mussolini, May 25, 1940; Mackensen to Ribbentrop, May 26, 1940, DGFP, series D, vol. 9, nn. 317, 320; Goeschel 2018, p. 182.
[295] О роли, которую играл Пирелли и другие крупные промышленники Италии, пока фашистский режим несся к своему краху, см. в: Carace 2021.
[296] Borgongini to Maglione, May 28, 1940, ADSS, vol. 1, n. 332; Pirelli 1984, pp. 262–263, diary entry for May 28, 1940. В ответе Макензена, направленном в Берлин на следующий день, тоже говорится, что Чиано жаждет увидеть, как Италия вступит в войну, и что он жалуется на командование итальянских вооруженных сил, которое постоянно оттягивает момент. «Если следовать советам военных, – говорил Чиано немецкому послу, – мы никогда и не будем готовы» (Mackensen to Foreign Ministry, Berlin, May 29, 1940, DGFP, series D, vol. 9, n. 343).
[297] Petersen 1994, pp. 107, 112–113; Ciano 1980, pp. 421–422, diary entry for April 27, 1940. Элеонора, настолько же привлекательная и эффектная, насколько ее муж был невзрачным и сдержанным, отличалась наблюдательностью и немалыми талантами. Хотя Аттолико пять лет провел в Берлине, он так и не научился говорить по-немецки, и, когда Гитлер, владевший лишь этим языком, во время приемов подходил к послу поговорить, Элеонора стояла рядом с мужем и переводила. Это была высокая, стройная, уверенная в себе женщина, однако понтифик относился к ней без особой приязни. Следуя ватиканскому протоколу вручения верительных грамот, Аттолико привел с собой жену, чтобы представить ее папе. Позже Пий XII жаловался, что она болтала без умолку (Mackensen to Foreign Ministry, Berlin, April 30, 1940, DGFP, series D, vol. 9, n. 181; Informativa da Roma (n. 352 – Montuschi), May 2, 1940, ACS, MI, MAT, b. 217; d'Ormesson to Vichy, July 21, 1940, MAEC, Guerre Vichy, 559).
[298] Attolico to Ciano, May 21, 1940, ASDMAE, AISS, b. 113. Бабушио Риццо сообщал о своем разговоре с Монтини по этому поводу. Эта беседа состоялась 21 мая (Appunto per l'Eccellenza l'Ambasciatore, ASDMAE, AISS, b. 113), а 18 мая Монтини побеседовал с Аттолико. Отчет о беседе представлен в служебной записке Монтини, датированной тем же числом (AAV, Segr. Stato, 1940, Stato Città Vaticano, posiz. 63, ff. 56rv).
[299] Как сообщал британский посол лондонскому руководству, результаты этого распоряжения вскоре стали очевидны всем. Раньше ватиканская газета была единственным в Италии печатным органом, объективно освещавшим международные события, «теперь же ее колонки состоят почти исключительно из информации на религиозную тему; она даже не пытается сообщать о событиях в мире или комментировать их. Газета тихо ушла из жизни, по крайней мере временно, как орган информации и интерпретации» (Osborne to Halifax, May 21, 1940, NAK, FO 371, 24935, 84–85; Attolico to Ciano, May 22, 1940, ASDMAE, AISS, b. 113). Статья в OR от 25 мая цит. по: Pighin 2010, pp. 43–44.
[300] По словам посла, Пий XII заявил, что «был бы рад, если бы его уведомляли обо всех наших пожеланиях и позволяли ему по возможности удовлетворять их». Теперь, когда конфликт вокруг L'Osservatore Romano остался в прошлом, Аттолико на встрече с папой в конце мая поинтересовался, не хотел бы понтифик обсудить еще какие-то вопросы, которые он считает особенно важными. Да, отвечал папа, такие вопросы есть: его беспокоит, как итальянское правительство будет обращаться с иностранными дипломатами при Святом престоле, если Италия вступит в войну. Папа отметил, что представителям стран, которые Италия считает врагами, должно быть позволено оставаться в Риме, и итальянские власти не должны доставлять им какие-либо неприятности.
[301] Mackensen to Foreign Ministry, May 30, 1940; Mussolini to Hitler, May 30, 1940, DGFP, series D, vol. 9, nn. 350, 356; Ciano 1980, p. 436, diary entry for May 30, 1940; Phillips to FDR, May 31, 1940, FDR Library, pfsa 401, pp. 73–75. В тот же день посол отмечал в письме Уэллесу: «Муссолини явно зачарован теми достижениями, которых Германия добилась при помощи грубой силы, и видит для себя перспективу легкой и дешевой победы, которая даст ему возможность самовосхваления» (Phillips to Welles, FDR Library, psfa 401, pp. 82–83).
[302] Филлипс писал президенту Рузвельту, что Муссолини «несомненно, обладает комплексом Цезаря, так как стремится всеми правдами и неправдами к расширению империи». Как полагал дипломат, это стремление Муссолини вступить в войну особенно примечательно с учетом того, что сама Германия пока ничем не показала, что нуждается в содействии Италии (Phillips to FDR, May 31, 1940, FDR Library, psfa 401, pp. 73–77; Milza 2000, pp. 834–835).
[303] Ciano to all foreign diplomats, June 10, 1940, DDI, series 9, vol. 4, n. 842; Grandi 1985, p. 586; François-Poncet 1961, pp. 178–179; Bottai 1989, p. 193, diary entry for June 10, 1940.
[305] Petacci 2011, p. 327, diary entry for June 10, 10, 1940; Grandi 1985, pp. 588–589.
[306] Roberts 2018, p. 553. Министр иностранных дел Франции уведомил 10 июня папского нунция в Париже, что в этот день французское правительство покидает город. Немецкая армия вошла во французскую столицу четыре дня спустя. Через несколько дней после этого нунций направил в Ватикан письмо, где сообщал: «Слава Богу, в Париже теперь все завершилось, и у меня все благополучно. Оккупация города проходила весьма корректно, в обстановке величайшего спокойствия. Власти также дали мне все необходимые заверения. Кардинал, занимающий пост архиепископа [Парижа], остался здесь, как и все местные представители Курии и практически все духовенство» (French foreign minister to Valeri, Paris, June 19, 1940; Valeri to Maglione, June 20, 1940 (sent via the nuncio in Berlin), AAV, Nunz. Parigi, Nunziatura Valeri, b. 574, fasc. 368, ff. 1r, 12r).
[307] За несколько часов до того, как Муссолини объявил о вступлении Италии в войну, военный атташе американского посольства в Риме отправил в Вашингтон депешу, где критиковал мотивы Муссолини: «Поскольку Италия сейчас не имеет того количества ресурсов, которое позволило бы ей вести боевые действия продолжительное время. Похоже, Дуче уверен, что война закончится в ближайшие месяцы… Если его оценка неверна и война затянется, то Италия, как полагают многие, не сможет поддерживать свое нормальное существование и потерпит крах» (Col. G. H. Paine, Rome, June 10, 1940, NARA, RG 165, 2062-716, 3, color 125).
[308] Намек на Версальский мирный договор, который многие немцы считали унизительным для своей страны.
[309] Friedländer 1966, p. 54; Paxton 1972, pp. 13–14. Хотя папа никогда не предпринимал никаких шагов, направленных на то, чтобы заменить Орсениго другой фигурой, свидетельства показывают его обеспокоенность тем, что нунций в Берлине слишком уж опасается предпринимать любые действия, которые могли бы задеть Гитлера. Телеграмма, отправленная кардиналом Мальоне в адрес Орсениго 13 апреля 1940 г., явно выдержана в успокаивающем тоне: «Святой Отец выразил желание, чтобы Ваше превосходительство переправляло ему все отчеты, какие захотят направить ему епископы. Вашему превосходительству не следует препятствовать таким епископам либо отговаривать их, если они считают своим пастырским долгом именно подобным образом представлять жалобы и протесты, касающиеся нарушений прав и свобод Церкви. Святой отец убежден, что нунциат в точности выполнит это его распоряжение» (ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte Extracta, Germania, posiz. 600, f. 5r). В той же папке содержится датированная 1956 г. записка монсеньора Тардини по поводу отношения Орсениго к нацизму, которое он считал чрезмерно «пассивным». Тардини утверждал, что Орсениго «всегда питал сомнения и подозрения в адрес Его Высокопреосвященства кардинала Пачелли» (ff. 89v–90r).
[310] Встретившись утром 11 июня с новым французским послом, Мальоне пересказал эту историю, а уж потом попросил его убедить свое правительство уберечь Рим от союзнических бомбардировок, которые теперь, после вступления Италии в войну на стороне Гитлера, были вполне возможны (D'Ormesson to French Foreign Ministry, June 11, 1940, MAEC, Guerre Vichy, 461).
[311] Евгений I – римский папа, правивший в VII в., позже канонизированный.
[312] D'Ormesson to Foreign Ministry, Paris, June 2, 1940, MAEC, Papiers Duparc. Как отмечал британский посланник в Ватикане, тот факт, что речь папы «не содержала ни единого слова предостережения против вступления Италии в войну, явно указывает на то, что он считает это решение окончательным и бесповоротным» (Osborne to Halifax, June 4, 1940, NAK, FO 380/48, n. 86).
[313] "Pio XII, Padre dei popoli, invoca da Dio 'una pace giusta, onorevole e duratura,'" AR, June 4, 1940, p. 1. Итальянский посол, направляя Чиано копию этой речи, отмечал, что папа старательно избегал любых «полемических» политических комментариев. Более того, добавлял посол, папа даже выразил симпатию в отношении позиции Италии. Дипломат обращал особое внимание на приведенную папой цитату блаженного Августина – bellum geritur, ut pax acquiratur («война ведется ради достижения мира»), поясняя, что эта фраза «в данном отношении кажется мне примечательной. Можно сказать, она служит мостом между христианским понятием мира, который проповедует папа, и реалистичной необходимостью вести войну в настоящее время» (Attolico to Ciano, June 2, 1940, tel. 1602/710, ASDMAE, APSS, b. 48).
[314] Guariglia to Ciano, May 30, 1940, tel. 3480, ASDMAE, APSS, b. 49; Charles-Roux conversation with Guariglia, May 1940, MAEC, Papiers Chauvel, vol. 121; "Il146n4nuovo Ambasciatore di Francia," OR, June 10, 1940, p. 2; Chassard 2015, p. 11; Osborne annual report for 1940, Osborne to Eden, November 13, 1941, NAK, R 10496/30/507, pp. 7–8.