Висела абсолютная тишина.
Многоквартирные дома – это муравейники, с той лишь разницей, что жильцы, в отличие от муравьев, не связаны общей целью; это маленькие сообщества, разделенные и объединенные железобетоном и гипсокартоном; их питают километры медных проводов, обеспечивающих освещение, труб, подводящих газ и воду, и очищают километры других труб, ведущих в подземную канализацию, а жители суетятся за стенами своих квартир, пытаясь сделать то, чего жаждет любое живое существо – выжить и получить удовольствие.
Все это создает шум. Даже когда в квартирах выключают свет и люди заводят на утро будильники, в ночной тишине слышится какое-то жужжание, скрип и стоны совокупления.
Но в тот момент тишина была такой же, как после невероятно сильного снегопада, когда мир, погребенный под саваном белоснежных хлопьев, погружен в абсолютное безмолвие.
Неестественная тишина.
Никаких голосов из телевизионных ток-шоу, никакого дребезжания стиральных машин или адского грохота музыки из квартиры наркомана Денизи.
– Пойдем посмотрим! Да ладно тебе, тут не до Джейсона, – рявкнул Ренцо, отпустил мою ногу и со всей силы толкнул под зад руками и головой. – Давай забирайся, жирдяй!
Сопротивляться не было никакого смысла: мое тело лежало на лестничной площадке, а ноги болтались в кабине, и я с ужасом подумал, что лифт может сломаться и полететь вниз, разрезав меня пополам и унося с собой кровавые петли моих кишок. От такой перспективы я выпрыгнул из кабины с невиданной доселе легкостью.
Мой друг зацепился за площадку бледными, как лапы паука-альбиноса, пальцами и вытащил свое тело – одни нервы и сухожилия – на площадку четвертого этажа.
Но это был не четвертый этаж.
– Ты совсем сбрендил, какого хрена нам тут делать? – укоризненно спросил я, когда отряхнул джинсы и немного отдышался, но Ренцо на меня даже не посмотрел.
Раскрыв рот от удивления, он уставился на стену за моей спиной над колокольчиком у квартиры Паванетто, где должна была висеть латунная табличка с надписью «4 этаж».
– Вито, это что за хрень?
Я обернулся. Но не сразу. По лицу Ренцо я понял, что меня ждет еще одна встреча с неизвестным, еще одна странность, кроме светлого неба и тишины. Несколько секунд я продолжал смотреть на лифт, думая, как было бы хорошо прыгнуть в него вместе с Ренцо, нажать на кнопку и вернуться вниз, к Джузеппе, Луке и Диане. Особенно к Диане.
Но наконец любопытство взяло верх.
Вместо латунной таблички на стене висела деревянная, из дощечек от ящиков для фруктов, связанных старыми бечевками. Ее края подгнили от сырости и были источены короедами. Сделанная как попало, табличка, казалось, вот-вот оторвется от стены, упадет на пол и развалится на куски.
В центре, непонятно чем, скорее всего красным восковым мелком, едва различимо было написано:
– Н-не знаю. – (Будь здесь мой отец, он бы обязательно сказал, что проблем бояться не надо, главное – грудь вперед и посмелей, и нечего лепетать как ребенок. Но моего отца здесь не было.) – Н-не знаю. Может, это Денизи.
– Ага. Ну, может. Пойдем к окну, давай!
Я и пошевелиться не успел, а длинноногий, нескладный как кузнечик, Ренцо уже побежал вверх, перепрыгивая через две ступеньки.
– Подожди меня! – закричал я. И тут же прикусил язык, вспомнив, что мы на лестнице Фолкини. Потом перегнулся через перила и посмотрел, нет ли поблизости Луки. Но в отличие от нашего этажа, залитого странным светом, на остальной лестнице было слишком темно. Казалось, лампочки перегорели или что-то случилось с проводкой. Я едва смог разглядеть перила, которые спускались в темноту, как в таз с черной слизью.
А когда подошел к окну, где стоял Ренцо, то увидел такое, что отняло немногое оставшееся у меня мужество.
Мир за стенами «Авроры» перевернулся, в нем выключили звук, а привычная картина нашей жизни оказалась уничтожена силой, происхождения которой мы не понимали.
Ренцо с расширенными от изумления зрачками, прижав нос к стеклу, издал звук, который я буду помнить, пока мне не сделают красивый деревянный ящик, – что-то вроде недоверчивого писка, – и я подумал, вот бы запомнить увиденное со всеми подробностями, а потом вернуться к себе в комнату, покормить хомяков и с холодной головой все обдумать.
Двор выглядел так, будто здесь прошел сель или метеоритный дождь, оставив на земле сплошные кратеры, трещины и расселины. Многочисленные ворота гаражей кто-то вырвал из петель и скрутил так легко, будто это крышки банок с сардинами. Ни машин, ни людей не было. Там, где раньше стояли сбросившие листья платаны и торчала скрючившаяся от холода трава, теперь виднелись только пепел и обугленные бревна – ну просто тайга после падения Тунгусского метеорита.
Что случилось за те минуты, пока мы поднимались в лифте? Куда делся дом «Бриллиант», опоры ЛЭП, строящиеся промышленные склады, подшипниковый завод, маленькие дети, играющие в догонялки на велосипедной дорожке? Почему перед нами пустыня, почему все разрушено и усыпано пеплом?
Наверное, за эти пятнадцать минут в городе, абсолютно беззвучно, произошла катастрофа немыслимых масштабов, которая все опустошила. А как еще это объяснить? Самым ужасным было небо – грязное, умирающее, как после ядерного взрыва, оно испускало тусклый безжизненный свет и предвещало каждому оказавшемуся на улице неизбежный и мучительный конец. Мы больше никогда не выйдем из дома, я в этом не сомневался. Прощай, футбол, прощай, битвы в снежки, прощай, пятнашки и дартс.
Больше нельзя. Выходить из дома больше нельзя.
Одной рукой я сжал крайнюю плоть, потому что желание сходить в туалет стало невыносимым. Подумал – все ли в порядке с моими родителями. Со стыдом почувствовал, что в горле стоит комок, а на глаза навернулись слезы, повернулся к Ренцо и увидел, что его глаза тоже блестят. А голос дрожал, как натянутая струна.
– Вито, глянь туда. Третья дверь гаража, если считать справа… Это просто пиздец, – Ренцо ущипнул себя за щеки, как будто хотел убедиться, что все это ему не снится, и продолжал зачарованно смотреть в окно.