Еще немного, и мы на третьем этаже. Кирпич, известка, бетон. Освещенные стекла.
– Так ты будешь нажимать или нет, Рэ? – на этот раз я мог поклясться, что в моем хриплом голосе послышалась тревога.
– Давай!
Как только он нажал на кнопку, раздался металлический скрип и лампочка начала мигать – раз, два, три, – но не выключилась, а лифт вдруг дернуло так, что мне показалось, будто я подлетел в воздухе.
Мы остановились.
Теперь нужно ждать.
Мои электронные часы Dixan (подарок, о котором я мечтал всю жизнь) показывали 18:16:45. Значит, через минуту свет должен погаснуть.
Мы ждали до 18:19. Тишину нарушало только наше дыхание и шуршание курток. Лампочка не погасла. Первый знак того, что все пошло не так.
– Какого хрена? – прошептал я.
– Не знаю. Лифту сто лет в обед. Контакт появился, видимо.
– Лука идет?
– Погодь.
Ренцо открыл решетчатые двери кабины. Тогда не было защитных замков, которые теперь обязательны, чтобы никто не свалился в шахту лифта, как гнилое яблоко с дерева. Внешняя дверь не должна была открыться. Но открылась. Мы оказались перед кирпичной стеной прямоугольной шахты, над проемом, выходящим на лестничную площадку. Между третьим и четвертым этажом – четвертый виднелся на уровне наших плеч. Ренцо ухватился за край прохода, приподнялся на полметра, высунул голову и замер, наблюдая за лестницей D.
– Джейсон идет? – повторил я.
Ренцо покачал головой и слез обратно.
– Я не слышу. Это странно, Вито. Тут слишком тихо. И такое чувство, что еще не вечер, а день.
Ренцо выглядел встревоженным, такого я за ним давно не замечал.
– В смысле?
– Не знаю. С лестницы идет свет. А когда мы начали играть, было почти темно.
– Может, с улицы, от фонаря… или во дворе у машины фары включены.
– Вряд ли. Посмотри сам. И будь осторожнее, на Луку не напорись.
Ренцо сел на колени и подставил руки, чтобы меня подсадить. Я был невысоким, толстым и, мягко говоря, неловким, поэтому сам забраться бы не сумел.
– Черт бы тебя подрал, ты мне когда-нибудь спину сломаешь, толстожопый пирожок! – выругался Ренцо, когда я встал ему на руки.
Толстожопый пирожок. Надо же такое придумать. Я закусил нижнюю губу, чтобы не расхохотаться, зацепился за край площадки и выглянул на лестницу.
На первый взгляд – ничего странного. Зеленоватые, потрескавшиеся плитки, коврики у дверей двух квартир, как шкуры какого-то зверя, металлические перила. Наконец, в лестничном проеме, ведущем наверх, я увидел окно, которое выходило на внутреннюю парковку «Авроры». В нем виднелось свинцово-серое небо.
– Убедился? – фыркнул Ренцо.
Я не нашел ничего умнее, чем просто сказать:
– Офигеть. Так не бывает.
– Вот именно.
Как заросшая белесым мхом каменная плита, в окне висело небо, ломая мое представление о времени. Ренцо был прав, сейчас казалось, что на дворе белый день, унылый, безрадостный день декабря, но ведь когда мы взрывали последнюю сегодняшнюю петарду, сумерки уже начинали забираться в самые потаенные уголки «Авроры». На какой-то миг мне показалось, что из-за горизонта появился пепельный глаз, охраняющий эту территорию, который знает, что я здесь, и изучает меня.