«Крестный отец» отдела по борьбе с организованной преступностью ФБР Дэннис Кондон, тот самый, уже вышедший в отставку начальник отдела, который еще в середине 1970-х свел вместе Коннолли, Балджера и Флемми, давал показания в суде в начале мая и старался уклониться от подробностей. Адвокаты надеялись, что он поможет пролить свет на первые годы сотрудничества Балджера и Флемми с федералами, но Кондон стал ссылаться на плохую память. На все вопросы он стандартно отвечал: «Я не помню». Даже когда адвокат показал ему документ, составленный самим Кондоном, тот ухмыльнулся, сказал, что не помнит, что когда-либо вообще составлял подобный документ, и, следовательно, не в состоянии ничего уточнить. Кардинале и другие адвокаты только закатили глаза, с трудом скрывая раздражение.
Джеремайя О’Салливан также смог уклониться от дачи показаний. В конце февраля пятидесятишестилетний бывший прокурор перенес инфаркт, лежал в больнице и страдал от побочных реакций на лекарства. Ожидая длительной реабилитации, он избежал допроса об изъятии имен Балджера и Флемми из обвинительного заключения по делу о договорных скачках в 1979 году. О’Салливан также был пойман на публичных заявлениях о том, что его руки чисты, потому что он попросту не знал, что Балджер и Флемми – агенты ФБР. Доказательств против таких заявлений было предостаточно, и адвокатам не терпелось припереть О’Салливана к стенке.
Сказавшийся больным прокурор быстро стал мишенью мрачного судебного юмора. Адвокаты и журналисты не могли удержаться от предположения, что инфаркт позволил О’Салливану исполнить мечту любого мафиозо – оказаться «слишком больным, чтобы давать показания». Особую пикантность ситуации добавляло то, что еще в середине 1980-х не кто иной, как О’Салливан, ожесточенно сопротивлялся попытке Ларри Дзаннино доказать, что он слишком болен, чтобы явиться в суд. Прокурор заставил Дзаннино приехать, несмотря на то что тот был при полном медицинском «параде»: на кресле-каталке, с кислородной маской на лице. Теперь публика начала шутить, что О’Салливан «включил Дзаннино». И хотя к окончанию процесса О’Салливан полностью поправился и даже возобновил свою частную юридическую практику в одной из престижных, с долгой историей, фирм – «Чоут, Холл и Стюарт», человек, в течение шестнадцати лет боровшийся с бостонской мафией, так и не появился в зале суда.
После того как Терезе Стэнли был гарантирован иммунитет, она дала показания о своей жизни с Уайти Балджером и его побеге в 1995 году, когда было выдвинуто обвинение. Мягким, тихим голосом голубоглазая пятидесятисемилетняя женщина с белоснежными крашеными волосами, одетая в ярко-оранжевый топ и черные лосины, рассказывала о том, как они с Уайти жили вместе почти тридцать лет. Она почти каждый вечер готовила ему ужин у себя дома в Южном Бостоне, а он проводил почти все праздники с семьей. Стэнли также поведала об их загадочной поездке в Европу. Она не спрашивала Балджера, зачем и почему они туда едут, потому что такие вопросы всегда заканчивались ссорами. Припомнила она и поездку по Соединенным Штатам – на Лонг-Айленд, в Новый Орлеан, где они встретили Новый год, в Грейсленд в Мемфисе, к Гранд Каньону. Балджер много звонил из уличных телефонов-автоматов, но она никогда не спрашивала, с кем он разговаривал и о чем. Стэнли также заявила, что Балджер бросил ее ради молодой Кэтрин Грэйг, с которой Балджер тайно от нее встречался в течение двадцати лет.
«Он везде вел двойную жизнь, что со мной, что с ФБР», – грустно закончила отвергнутая Балджером женщина.
Были преданы огласке секретные отчеты Бюро, из которых выходило, что Флемми закладывал Салемме все эти тридцать лет. В одном из отчетов было даже указано, что Флемми называл Салемме «уродом». Услышав это, Фрэнк Салемме молча пересел – так, чтобы между ним и Флемми оказался Делюка. Расположение Фрэнка «Кадиллака» к Стиви моментально улетучилось. По воспоминаниям Кардинале, Салемме признавался ему, «что его мутит от одного взгляда на Флемми». Досье ФБР также ясно продемонстрировало, что Балджер и Флемми стучали на Хоуи Винтера и других видных деятелей из Уинтер-Хилл, включая и Джонни Марторано, который, как и Салемме, пересел подальше от Флемми в зале суда.
При этом Флемми пытался держаться невозмутимо, уверенный в том, что разглашение материалов секретного досье – это его шанс на свободу, способ документально подтвердить обещанную ему федералами неприкосновенность.
«Ежедневно появляться в зале суда с улыбкой на лице – это какое-то безумие, – вспоминал Кардинале. – Я имею в виду, что однажды, когда я заявил судье, каким зловонным куском дерьма был этот стукач, Флемми подозвал меня. Я подумал, он сейчас скажет мне что-нибудь вроде: “Не вздумай больше так меня обзывать”. Так вот, он подозвал меня и сказал: “Господи, вот же классно ты делаешь свою работу!” Я только и подумал – ну ни хрена себе! Только охать и оставалось, причем ведь это было искренне. То есть я только что обвинял его в убийстве Халлорана, в том, что он совершал всевозможные ужасающие, дьявольски жестокие преступления, и сам даже подумал: “Боже, я, кажется, слишком далеко зашел, сейчас он мне все выскажет”, а он такой: “Слушай, чувак, ты классно делаешь свою работу!”».
Но окончательный и бесповоротный крах ФБР потерпело после того, как в зале заседаний 21 апреля появился Джон Моррис – и начал давать показания. Все предыдущие месяцы Моррис выторговывал у прокуроров иммунитет от преследования за совершенные им преступления. Во время одного из допросов с участием агентов ФБР и прокуроров Моррис даже расплакался. Он разрушил свою карьеру, сблизившись с Балджером, и прекрасно понимал это. Теперь, целых восемь дней давая показания в суде, подавленный Моррис выглядел как состарившийся и обедневший аристократ, ровным, спокойным голосом рассказывающий о своем перерождении из агента в лжеца и преступника, признавший, что брал у Балджера деньги, препятствовал правосудию, постоянно предупреждая Балджера о начатых расследованиях.
Вспоминая о 1970-х годах, когда был создан их коррумпированный альянс, Моррис поведал о «сложном периоде сильного давления на агентов, которых заставляли вербовать информаторов» для борьбы с мафией. «На нас и вправду оказывалось сильное давление», – утверждал он. Он рассказал, как они объединились с Коннолли и совместными усилиями вывели Балджера и Флемми в число ведущих информаторов бостонского ФБР, как сами агенты сыскали славу успешных борцов против мафии, хотя в действительности это оказалось добровольным схождением в ад. Моррис с грустью вспоминал день, когда он закончил свою карьеру в Бостоне из страха перед Балджером и Коннолли: перед Уайти – потому что тот передал Моррису семь тысяч долларов взятки и теперь давил на него, а перед Коннолли – по причине его обширных связей в мире политики, особенно с Билли Балджером.
Несмотря на непрекращавшиеся попытки адвокатов выудить у Морриса признание в том, что он лично обещал Балджеру и Флемми иммунитет от преследования, Моррис не подтвердил этого. Он признал, что передавал бандитам секретные материалы расследований, но это явно не тянуло на гарантию иммунитета. Он заявил, что в силу своих должностных обязанностей попросту не имел полномочий предоставлять такой иммунитет преступникам. «Предоставление иммунитета – очень формализованный процесс, он закрепляется в документах», – пояснял он. Таких документов на Балджера не было.
Ближе к концу слушаний Моррис начал путаться в показаниях. После вопросов об очередном случае, в котором его тайное сотрудничество с Балджером стоило человеку жизни, один из адвокатов вдруг резко сменил тему. Повернувшись к Моррису, адвокат решил обратиться к более тонким материям и спросил, о чем вообще Моррис думал все эти годы, неужели крестовый поход ФБР против мафии стоил всех этих безумных злодеяний Балджера? «Согласны ли вы, что ваша деятельность в качестве агента ФБР в тесном взаимодействии с мистером Балджером и мистером Флемми соответствовала простой идее: цель оправдывает средства?» Застигнутый врасплох, Моррис заметно ссутулился, ему понадобились усилия, чтобы сохранить свою спокойную «аристократическую» манеру. Он вздохнул, посмотрел куда-то в сторону.
«Я в этом не уверен», – тихо ответил он.
В конце концов, Моррису ничего больше не оставалось, кроме как признать свою вину в том, что привело к таким ужасным последствиям. Под давлением адвокатов, убеждавших его «объяснить нам более подробно», как он был скомпрометирован, Моррис заявил, что он «нарушал служебные стандарты, требования добросовестности и неподкупности, правила, инструкции». «Был ли Джон Коннолли участником этого процесса?»
«Считаю, что он принимал участие во всем этом, – ответил Моррис, – но я беру на себя ответственность только за собственные поступки».
Шокирующие признания попали в заголовки газет, и примерно в то же самое время Джон Коннолли начал давать комментарии – не в суде, а пока только для репортеров. Со своей стороны, отставной агент, пятидесятисемилетний, все еще работавший лоббистом в «Бостон Эдисон», начал намекать, что показания, данные под присягой перед судьей Вулфом, могут быть и опровергнуты. Каждый раз, когда кто-то из его бывших сослуживцев или руководителей давал показания, в которых хоть как-то критиковал его, Коннолли попросту называл свидетеля лжецом. Так, например, когда его бывший руководитель Роберт Фицпатрик свидетельствовал, что агенты жаловались на то, что Коннолли роется в их документах, отыскивая все, что у них было на Балджера, рассерженный Коннолли прокомментировал это так: «Да это просто смешно». И заявил репортерам, что «показания Фицпатрика – не что иное, как абсолютная бессмыслица».
Список лжецов все увеличивался. Но Коннолли припас свои лучшие афоризмы для Морриса, которого он начал называть «самым коррумпированным агентом в истории ФБР». Каждый день, как только Моррис заканчивал давать показания в суде, Коннолли принимался обличать своего бывшего друга и начальника. Моррис встречался с Коннолли, Балджером и Флемми всего-то дюжину раз за все эти годы, тогда как сам Коннолли общался с бандитами сотни раз, но сейчас Коннолли выставлял себя идеальным агентом ФБР, ни разу не нарушившим ни единого правила. Он утверждал, что все, что вытворял Моррис, «он делал исключительно по собственной инициативе».
Повествуя о трудностях своей службы в ФБР, которую, по его собственному утверждению, он исполнял просто образцово, Коннолли объяснял, что курирование информаторов было «чем-то вроде цирка», а «если цирк хочет работать, то ему требуется человек, который будет дрессировать львов и тигров».
«Я был этим парнем. Я – не Джон Моррис, торчащий в офисе и составляющий отчеты аккуратно заточенным карандашиком. Моей работой были улицы – да, с “тиграми и львами”. И я не лжец, в отличие от Морриса».
Цикл показаний Морриса уже подходил к концу, когда Коннолли ненадолго появился в суде. В сопровождении известного адвоката Роберта Попео Коннолли, в элегантном дорогом костюме, вошел в здание суда, важно прошел мимо строя журналистов с телекамерами и газетных репортеров, небрежно бросив им, что хочет защитить свою репутацию. Весь его вид буквально говорил: я герой, а не злодей, а теперь вся эта свора прокуроров с Фредом Вышаком во главе натравлена на меня и готовится перегрызть мне горло. Создавалось впечатление, что его, заслуженного агента ФБР, никогда не нарушавшего закон, выбрали козлом отпущения всех грехов Бюро и принесли в жертву прокурорской ярости. «Чтобы судить о пудинге, надобно его отведать, – процитировал Коннолли старинную поговорку, защищая свою сделку с Балджером. – Взгляните на обезвреженную мафию Новой Англии».
30 апреля, стоя в зале суда перед Вулфом, адвокат Попео пояснил, что до тех пор, пока Коннолли не будет гарантирован иммунитет от преследования, как Джону Моррису, он не позволит своему клиенту давать показания в суде. Он не может допустить, чтобы Коннолли ударили исподтишка, раз уж ФБР объявило, что против него начато расследование. Затем сам Коннолли сослался на право не свидетельствовать против себя, гарантированное каждому гражданину пятой поправкой к Конституции, покинул зал заседаний и выдал журналистам длинную тираду о Моррисе, который между тем все еще находился в зале суда, давая показания восьмой день подряд.
«Он отводит взгляд, ему стыдно, он даже не осмеливается смотреть мне в глаза», – так описывал Коннолли бывшего друга и коллегу.
Коннолли продолжал ломать комедию до самого лета, действуя по неизменному шаблону: искренне возмущенный, он напрочь отрицал любые обвинения свидетелей, высказанные в его адрес. Он оспаривал большинство показаний своего бывшего начальника Джима Ринга, особенно его рассказ о своем беспокойстве по поводу «глупых» встреч за обедом с Балджером и Флемми. Коннолли не был единственным, «ушедшим в отказ». Билли Балджер, также вышедший в отставку и занимавший пост почетного президента Университета Массачусетса, составил в этом пару Коннолли после того, как Ринг рассказал в суде о своей встрече с известным политиком на одном из таких «дружеских» обедов. «Я никогда не встречался с этим человеком, – заявил Билли Балджер по поводу показаний Ринга. – Этого никогда не было, но необходимость опровергать эти домыслы может создавать ложное впечатление, что там и в самом деле происходило нечто недостойное».
К середине лета сенатор от штата Массачусетс Мартин Михан объявил о планах назначить слушания в Конгрессе по поводу сотрудничества ФБР с Балджером, заявив, что разоблачения в федеральном суде Бостона вызывают тревогу по поводу «установления, поддержания и проверки отношений между агентом ФБР и его информаторами». Но, как и большинство событий, занимавших внимание американцев в 1998 году, расследование осталось в тени импичмента президента Клинтона.
В конце концов, слушания Вулфа даже сменили местоположение, переместившись из здания на Пост-офис-сквер, в котором федеральный суд размещался шестьдесят пять лет, в новое здание с видом на Бостонский залив, отстроенное за 220 миллионов долларов в районе, известном как Фэн-Пир, прямо в Южном Бостоне.
В связи с переездом слушания в июле были остановлены, а к моменту их возобновления в начале августа один из основных обвиняемых отсутствовал. Фрэнк Салемме привычно занял место рядом с Бобби Делюкой, а за Делюкой сидел Стиви Флемми. Но Джонни Марторано исчез. Он услышал больше, чем смог вынести. Он сидел с пепельно-серым мрачным лицом, пока агенты, копы и разные начальники давали показания о сделке с Балджером. Он молча слушал, как ФБР отмазывало Балджера и Флемми от обвинений в организации договорных скачек в то время, как большинство участников группировки, включая и самого Марторано, были осуждены. Он узнал, что после того, как сбежал во Флориду в попытке избежать ареста и жил там больше десяти лет, ФБР его все-таки накрыло, потому что Балджер и Флемми его сдали. Испытывая к этим двоим отвращение, Марторано в конце концов согасился сотрудничать со следствием против них. Без особой огласки 20 июля 1998 года он был переведен из тюремного корпуса «Эйч-3» исправительной тюрьмы Плимута, где содержался вместе с остальными, в «безопасное место» для допроса. С тех пор Марторано без устали рассказывал следователям об убийствах, совершенных им вместе с Балджером и Флемми и с тех пор нераскрытых. То, что Марторано «подсел на измену», потрясло Флемми.
Тем не менее даже после нескольких месяцев слушаний, показаний агентов ФБР, феерического кривляния Коннолли и резкого поворота Марторано слушания достигли своего апогея, только когда Стиви Флемми начал давать свои показания. Он упирал на «защиту информатора» и не забывал лишний раз напомнить судье Вулфу, что правительство в лице ФБР обещало, что его освободят от ответственности. Впрочем, его случай неуникален: всякий раз, когда подзащитный, обвиняемый по уголовным статьям, приступает к даче показаний, в суде начинаются сложности. Во время досудебных слушаний Флемми и Фишман решили, что Флемми будет в основном напирать на детали своей сделки с ФБР, при этом не сознаваясь ни в каких преступлениях, кроме тех, которые, как он утверждал, ему «позволили» совершить в ФБР.
Флемми обычно появлялся в суде в черном нейлоновом спортивном костюме. Но 20 августа 1998 года, в день, когда он начал давать показания, криминальный авторитет приоделся: очки, белоснежная рубашка, бордовый галстук, небрежно накинутый на плечи серый приталенный пиджак.
«Мистер Флемми, нам всем будет проще, если вы чуть поднимете микрофон», – обратился к нему судья через несколько минут после того, как он начал говорить.
Флемми поднял микрофон.