— Как похож… Как похож… Хпл…
Палашов приобнял женщину.
— А мы распишемся в сентябре. — Он хотел отвлечь её, не дать разрыдаться. — Я буду заботиться о вашем внуке. Он и его мама — мои самые дорогие. Я хочу взять на себя заботу и о вас с Василисой. Обязательно говорите, что нужно вам и этой необыкновенной кнопке.
— Да пока всё у нас вроде есть, — она утёрла тыльной стороной ладони глаза и нос. — Простите, не сдержалась.
И она принялась целовать Ванечку. Тогда Мила, глядя на неё, тоже приблизила Василису к лицу и поцеловала её в лобик и в носик. А ведь и правда, эта сладкая малышка ни в чём не виновата. Девушка готова была примириться с тем, что это родная кровиночка, несмотря на то, кто её отец.
Дальше последовали совершенно непредсказуемые визиты Палашова в Спиридоновку. Он мог приехать в будни, но пропустить выходные, а бывало и наоборот. Но при каждом удобном случае он летел стрелой к своим любимым. Мила всякий раз радовалась его приезду, как ребёнок. Вскрикивала, бросалась на шею и прижималась к груди. Если малютка был на руках, она осторожно льнула вместе с ним. Пока Ванечка не понимает, она словно радовалась за двоих. Она улыбалась Жене в грудь и не хотела отрываться. И ради таких минут стоило стремглав лететь и преодолевать немалые пространства. Он, словно голодный, вдыхал её, словно слепой, ощупывал. Когда она наконец поднимала лицо, он расцеловывал щёки, лоб, нос. Он брал Ванюшку на руки и целовал его. Галина Ивановна, если заставала их встречу, не могла смотреть на них без слёз. Женя и ей дарил ласковый взгляд, пожатие руки, поцелуй в щёку. А вечером в тишине дома из их комнаты до женщины доносился их шёпот, тихий смех, лёгкий стон. А когда ночью Ванечка начинал капризничать, она слышала Женино пение и размеренные шаги. Бывало, он выходил с малышом на улицу и баюкал где-то в саду. Он как будто знал какие-то секретики, помогающие преодолеть боль и бессонницу. И Ваня затихал у него всегда быстрее, чем у Милы. И жизнь становилась увереннее, надёжнее и полнее, когда мужчина был рядом. И если бы не другие люди и беды вокруг, жизнь казалась бы совершенной. Хотя бы на те мгновения, когда эти двое вместе. Но жизнь и работа Палашова были сопряжены с человеческими бедами, и он не пытался от них уйти, хотя порой нужны были нечеловеческие силы, чтобы их преодолевать. И он не смог бы отправиться в тихую гавань и стоять там в стороне. Просто, когда он находился рядом с Милой или даже думал о ней теперь, на нём как будто нарастала вторая кожа и полученные ранения зарубцовывались быстрее. Но нужен он был не только ей. Хотя, конечно, ей он был нужен больше, чем остальным.
За обедом Галина Ивановна рассказывала:
— Разговаривала тут с Верой Елоховой. Она что только не плачет. Говорит, Олеся заявила: «Мама, я в монастырь ухожу. Буду Ванечкиной невестой всю жизнь». С тех пор как погиб Ваня, да ещё Глухов прилюдно отрёкся от неё и отказался на ней жениться, она сама не своя.
«Он человек твёрдый и сильный, — подумал Палашов, вспоминая поведение Глухова на суде. — Делает ровным счётом так, как решил. А решил он принять наказание. И пусть великодушие Елоховых помогло его долю смягчить, но сам-то он ничего не сделал для облегчения своей участи».
Палашов не мог бросить Глухова без помощи, как не мог он оставить на произвол судьбы и Марью Антоновну с ребёнком на руках. Но только один Кирилл Бургасов знает, что ему раз в два месяца приходят от Палашова деньги, на которые он покупает продукты, сигареты, средства гигиены и при случае передаёт Глухову на зону. У них с Кирюшиными не принято специально обсуждать Тимофея, — пережито, загнано в дальние уголки сознания, — но он подспудно чувствует, что их мнение отличается от его.
— Игорь тоже весь какой-то истоптанный. Они просто уже не знают, что делать. Единственная дочь, такая девчонка хорошая и — в монастырь. Они и так с ней, и эдак. Мол, потерпи, жизнь наладится. Зачем такие крайности? А она знай своё твердит, что жениха на этом свете она упустила, что теперь один Господь Бог ей жених. Представляете?
— Хороший же вы нам десерт подали, Галина Ивановна, — заметил Евгений, который давно уже не жевал, а хмуро смотрел на удручённую Милу, бросая время от времени взгляд на рассказчицу.
Галина Ивановна пожала плечами.
— Кто-нибудь ещё пробовал Олесю переубедить? — уточнил Палашов.
— Да неужели ж нет? И учителя с ней разговаривали — Олеся с трудом доучилась год. И батюшка, и психолог пробовали. И подружки её…
— Что? И ты пойдёшь попытаешься? — довольно резко поинтересовалась Мила, вскинув на него круглые, казалось, обиженные глаза.
— Пойду. А ты дуться будешь? Не жалко девчонку? Что переполошилась? Она тебе не враг и не соперница. Я с ней просто поговорю. Просто поговорю. Так что возьми себя в руки, пожалуйста. Ты же лучшая, ты добрая.
— Похоже, не такая уж и добрая, — потупилась Мила и добавила, глядя в тарелку с недоеденной котлетой, картофельным пюре и салатом: — Глупости не хватает, чтобы стать добрее. Ну, иди, переубеждай бедняжку.
Последние слова были ядовитыми. Мила стрельнула в жениха колючими глазами. Палашов воспринял сказанное, как руководство к действию. Как бы не язвила сейчас его невеста, он чувствовал себя обязанным это сделать. Он встал из-за стола, поблагодарив Галину Ивановну, подошёл сзади к Миле, жарко стиснул за плечи, поцеловал макушку.
— Я скоро, — сказал он и вышел из дома.
— В этом весь Женя, — горько усмехнулась Мила. — Ты нарочно рассказала? Догадывалась ведь, что он пойдёт?
— Пойми, Мила, нужно использовать любую возможность поддержать Елоховых. Олеся — их единственная дочь.
— Мамочка, но это её выбор!
— Я не уверена, что это осознанный, глубоко продуманный выбор. А Женя… он умеет с людьми разговаривать. Вдруг ему удастся переубедить Олесю?
— В неё был влюблён Ваня. Она очень красивая, мама. Мне страшно.
— Если не доверяешь Жене, нечего выходить за него замуж. Поверь мне, твой жених очень давно сделал выбор. Тебе совершенно нечего опасаться.
— Мне больно, мамочка. Мне даже от одной мысли больно.
Палашов устроил себе послеобеденный перекур и сразу после этого подался к Елоховым. Те, похоже, тоже недавно отобедали. Мать с отцом сидели за столом, Олеся мыла посуду, поплёскивая, позвякивая и постукивая в тишине. Он поздоровался.
— Простите за вторжение. Олеся, можно с тобой поговорить с глазу на глаз?
Олеся вымучила из себя улыбку, догадываясь уже, о чём будет толк. Она взглянула на отца, тот кивнул. Молча вытерла руки и отправилась за Евгением Фёдоровичем. Выйдя из дома, они медленно шли рядом. Мужчина посмотрел на девушку. Летний красный сарафан выставлял и без того великолепную фигуру в выгодном свете. Тугая коричневая коса покоилась между полуобнажённых лопаток. Она почти вдвое моложе него, но ведь внутри возраста не чувствуешь и кажется, что тебе опять шестнадцать. Только вот представление о жизни шире, глубже и дальновиднее, хотя…