24 декабря 2001 года Сергей Николаевич Борисенко вынес обвинительный приговор. Все обстоятельства по делу Вани Себрова говорили о том, что убийство не являлось умышленным и никто не имел понятия о поджидающем в сарае мальчике. Когда на другой день Палашов узнал по телефону от Бургасова, какие наказания виновным назначил судья, он остался вполне удовлетворён.
Глухова Тимофея Захаровича суд приговорил к пяти годам общего режима по статье 127 УК РФ, а именно: незаконное лишение человека свободы группой лиц в отношении заведомо несовершеннолетнего, которое повлекло по неосторожности смерть потерпевшего. Глухов содействовал следствию, но давал ложные показания. Он искренне раскаялся, но был самым старшим и подстрекал ребят. Себров нарушил неприкосновенность его жилища и покушался на корову, но Глухов, задержав нарушителя, не намеревался передать его правоохранительным органам. Ко всему прочему председатель отлично помнил, что снял с Глухова обвинение в совращении малолетней вовсе не потому, что тот никого не совращал, а по инициативе самой девочки и её представителей.
Певунов Денис Александрович провёл под арестом около трёх месяцев. Суд приговорил его по той же статье провести там же ещё столько же, а затем заменял наказание на два года ограничения свободы. Таким образом ему сохранялась возможность продолжить обучение по месту жительства. Полгода ареста он получил за попытку избежать наказания и за то, что именно он толкнул парня на нож.
Рысев Алексей Владимирович мог получить только два года ограничения свободы по статье 127, если бы не схватил злополучный нож. Но так как не сумел объяснить, зачем он это сделал, получил два с половиной года.
Девушки и Василий Леонов не понесли ответственности и выступили только свидетелями. Видимо, как и Палашов, Борисенко посчитал их достаточно наказанными уже самим участием в трагических событиях, а затем и в уголовном деле и судебных заседаниях.
Никто не намеревался обжаловать приговор.
Марья Антоновна, вымотанная поездками и присутствием в суде, смогла, наконец, получить относительный покой. Бургасов, как и обещал Палашову, нашёл время навестить женщину и передать ей его новый номер телефона. Приемлемая связь между ними была восстановлена.
Глухов не роптал на несправедливость наказания, ведь в его представлении он отделался слишком легко. Исключительно своими необдуманными действиями, продиктованными злостью и возмущением, Тимофей подвел мальчика к опасной черте. Самое страшное то, что Марья может его не простить, несмотря на самое деятельное раскаяние. Пока он и не представлял, как ему этого прощения заслужить. Их ждёт почти пять лет разлуки, ведь ничто не заставит женщину его навещать.
— Ваня держал нож у горла моей коровы, — начал последнее слово подсудимый Глухов. — Не говорю о том, что он дважды проник в мой сарай. Корова в вашем понимании — это, подумаешь, рога, копыта и 750 килограмм говядины. Для нас же это, для отца, для матери, для меня, — кормилица. Живое, тёплое, подрагивающее существо с мягкими губами, шершавым языком, доверчивыми глазами. Досталась она нам не даром. Стоила около двадцати тысяч рублей. Лучше бы Ваня к моему горлу нож приставил, но ведь проще к коровьему было. Корова-то у меня не брухачая, ласковая, как телёнок. Ничего не стоит её обидеть. Клянусь, если бы Ваня пришёл и поговорил со мной по-человечески, один на один, как мужик с мужиком, ничего б этого не было, ничего б я ему не сделал, ни один волосок с его головы не упал бы по моей вине. Я бы с дороги его убрался и к Олесе его допустил. Я и сам понимаю — не моя она, нечего ей со мною делать.
— Гад! — вырвалось у Игоря Елохова. И больше ни звука. Судья не стал делать ему замечания.
— Прости, Игорь. У тебя замечательная семья. С другом вот только не повезло. Простите все меня, если сможете.
И вот Марья бросает ему последний взгляд с упрёком, когда после оглашения приговора его выводят из зала. Вовсе не такую роль он хотел сыграть в судьбе этой женщины. Он желал стать ей опорой, а не выбить окончательно почву у неё из-под ног. Марья была дорога ему, как никто, но никого он в жизни не ранил больше, чем эту хрупкую на вид, но твёрдую и сильную по сути женщину. Как же теперь ему искупить эту жесточайшую вину, как залечить рану? У него теперь будет пять лет впереди для того, чтобы искать ответ на этот вопрос. Пять лет — немыслимо долгий срок для него. Но раньше, совершенно точно, он её не увидит. Она тоже станет старше на пять лет. На прекрасном лице добавится морщин. Но морщины — ерунда в сравнении с болью, что пришлось ей перенести по его вине. Он не представляет, как можно простить нечто подобное. Сам не смог бы простить никому. «Марья, — беззвучно кричит он изнутри всем существом, — прости и прощай! Машенька!»
Этапирование прошло быстро, но, как полагается, сердито: в автозаке, с двумя шмонами тут и там. Глухова перевели из Новомосковского СИЗО в Новомосковскую же исправительную колонию общего режима, похожую на маленькую деревенскую крепость с выбеленными наружными стенами, кремовыми коридорами и маленькой часовней из сруба для заключённых, поставленной самими же заключёнными. Перебрался всего лишь с севера на северо-восток города.
По дороге, на скамейке в передвижной клетушке, он сокрушался необходимостью привыкать к новым совершенно незнакомым и ненужным ему людям. Он вспоминал прибытие в «хату» СИЗО. Его встретили телесная вонь и три измождённых, истерзанных неизвестностью лица. Он бросил фразу: «Давайте позже. Уж очень тошно». И сокамерники на удивление вняли. Может быть, на них подействовала его многострадальная многоцветная физиономия, а может быть, им было самим до себя.
Дело его представлялось прозрачным, и начальство СИЗО над ним не мудрило. Следователь Палашов, видный из себя мужик, довольно быстро пришёл и сразу вывел на чистую воду, макнув носом в показания ребят за всеми словами подразумевая: «Сознавайся, мне про тебя всё известно, у меня на всё есть доказательства». И намерение взять всю вину на себя так и осталось намерением. Все доказательства, Глухов отдавал себе в этом отчёт, он оставил сам. И украденное наслаждение выставил напоказ сам.
А через некоторое время следователь привёл Игорька. Тогда ещё не был понятен глубинный смысл этого привода, но это событие стало жёстким испытанием. Тимофей не принуждал Олесю, не хотел чувствовать вину за то, что воспользовался девичьей любовью к себе, что погрелся немного в её лучах, но, когда смотрел Игорю в глаза, на дне которых грозовыми тучами ворочалось отчаяние, совесть шевельнулась в нём. И пришло страшное осознание: им никогда больше не быть друзьями. И это его, Тимофея, рук дело. От соблазна наслаждаться Олесей совсем потерял голову. Даже не из любви, только из-за соблазна предал друга. А когда на суде Олеся заявила, что отзывает обвинение в совращении, тогда-то всё встало на свои места. Тот единственный яростный удар, который он будет помнить всю оставшуюся жизнь, стоивший ему зуба, ради которого, очевидно, следователь нарушил закон, стал заменой более строгого наказания. Даже там, в следственном кабинете, у Игоря была возможность поступить по примеру бати и хорошенько его отметелить. Для чего же следователь его привёл? Именно для этого. Почему же бывший друг поступил иначе? Из другого он теста — это хотел показать? Показал. Тимофей, тот Тимофей, что сроду не брал чужого, понял, что он вор. Он украл у Олеси невинность, у Игоря — дружбу, у Марьи — сына, у себя — свободу, у Вани, — самое страшное, — любовь и жизнь.
В той тесной «хате» СИЗО до начала судебных заседаний он ел не досыта, спал без просыпа, а когда не спал, томился ожиданием суда, когда опять придётся смотреть в глаза Марье и Игорю. Марье… Она, если бы могла, убила бы его, пожалуй. И он понимал это желание. Сам человек бездетный, Глухов знал, что Ванька — хороший парень, отличный был бы ему сын. И что ему взбрела в голову вся эта глупость с коровой?! Хотя ведь не в корове дело. Парень его шёл убивать… за Олесю.
Глухов мучился и наяву, и во снах. Сны были поверхностными и тревожными. И почти в каждом являлась Марья, почти в каждом присутствовал Ванька, почти в каждом Тимофей плакал. Лил слёзы исключительно во сне, зато регулярно. Просыпаясь, видел, как косятся на него сокамерники. Двое из них были моложе. Одного часто вызывали то к следователю, то к адвокату.
Сны поражали изощрённым разнообразием. Марья давала Тимофею полуоперившегося белого цыплёнка в руки и просила подержать. Он держал, под пальцами пульсировала ещё почти обнажённая горячая грудка. И вдруг руки заливались тёплой жидкостью, он опускал глаза — кровь. И когда просыпался, в носу стоял запах свежей крови, а глаза были мокрыми от слёз.
В другом сне Тимофей прислонял обжигающий нож к коровьему горлу, перерезал его, а вместо коровы оказывался Ванька. И это было невообразимо ужасно. Не вздохнуть от боли!
Глухов прикасался к Марье, чтобы любить её. Она так и говорила: «Люби меня, Тима». Тихо, ласково. И чем жарче он прикасался к ней, тем холоднее она становилась, пока и вовсе не остывала в его руках, возле его сердца. Остывала в прямом, физическом смысле, обращаясь в покойницу. Просыпаясь и читая в лицах сокамерников, он обнаруживал, что во сне выкрикивал её имя.
В конце сентября ему уже передали обвинительное заключение. Это произошло на редкость быстро. Адвокату Глухов сразу заявил: «Не защищай меня, не хочу. Хватит с меня защитников, благодетелей. Смерти ему я не желал и не понимал, что она за огородом уже поджидала, что руки Дениса и Лёхи могут оружием её оказаться. А если бы только мог предположить, к чему веду… Просто хотел узнать, для чего Ванька затеял в мой сарай пробраться. Никогда ко мне не приходил, никогда ни о чём не просил, да и я вроде ничего ему не делал плохого. Зачем же тогда? Зачем?» Махнул рукой и ничего больше не смог сказать.
С сокамерниками Тимофей почти не общался, не хотел, и это ему потом аукнулось в колонии: подготовка к жизни там равнялась нулю. Того подсудимого, что часто вызывали, теперь выводили на судебные заседания. Он ходил как в воду опущенный. Но остальные каждый раз справлялись о его делах. Все, кроме Глухова. Боль ещё чужой души была для него сейчас неподъёмна. Слава Богу, Тимофея оставили в покое и не трогали. И сам он помалкивал, возвращаясь с заседаний суда, начавшихся в октябре. Не был он пока готов к общению. Вся боль колыхалась внутри, не расплёскиваясь.
После этапирования в колонию неделю он пробыл в карантинном изоляторе, где сперва переоделся в чёрную робу. Слово карантин подходило к камере на пять вместе сидящих человек весьма условно, особенно если учитывать, что их непрестанно водили по колонии. Каждое утро, день и вечер было построение перед оперативным дежурным.
В первый день не кормили вовсе. Во второй на обед две женщины привезли им жидкий супчик с овощами и крупой, котлету из непонятного зверя и голубое картофельное пюре, размазанное по тарелке. На третье был неудачный ни то компот, ни то кисель. Получая питание и возвращая посуду, Тимофей не мог смотреть в глаза этим женщинам. Баланда здесь оказалась повкуснее, но Глухов и не отличался притязательностью. Ему было всё равно. Он даже думал, что чем хуже будет его телу, тем легче — его душе. Ему стали милы все круги ада, если путь через них мог хоть как-то искупить его вину, тяжеленным камнем висящую на шее. Прошло немало времени, прежде чем он перестал смаковать собственную боль и начал ощущать отвратительный вкус местной пищи.
Эту карантинную неделю его непрестанно таскали туда-сюда. На медицинский осмотр, где пожилая врач прослушивала его холодным фонендоскопом, задавала дурацкие вопросы, а он, негодяй такой, помимо заживших отцовых ушибов и выбитого Игорем зуба (а это уж явно не заболевание) оказался совершенно здоров. Свежий воздух, физический труд были тому виной. И даже самогон — микстура, а не яд. Мышцы одрябли малость за три месяца тюрьмы и рожа поувяла, но запас здоровья ощущался завидный. Он толком не видел себя с того дня, когда ушёл на вечёрку с 18 на 19 августа. Да и неинтересно было смотреть. Машинка, которой его побрили в СИЗО, больше щипала, чем брила. Сам себе он представлялся ужасающе прекрасным со скверно выбритой вслепую мордой.
Медицинская сестра — забористая, крашеная в блондинку пышка — грубовато и категорично исполняла обязанности: брала кровь на анализ, делала унизительный соскоб. Отметила неплохую физическую форму Тимофея. Цвет лица у осуждённого к этому дню уже выправился.
Следующий выход с конвойным был к начальнику колонии, который, бегло изучив документы и стрельнув в осуждённого из-под густых тёмных бровей глазами, определил его в третий трудовой отряд и принялся объяснять распорядок дня.
Потом пошли к нарядчику для распределения на трудовой участок.
— На участке по производству хлебобулочных изделий освободилось место. Ты человек привычный к физическому труду. Как? Пойдёшь? Будешь хлеб печь?