— Мы, конечно, теперь будем далеко друг от друга, что усложнит наши взаимоотношения, но, если тебе понадобится, я в любое время готов встать плечом к плечу или спиной к спине. Дай только знать.
— Спасибо, Кирюх. Прости, что бросаю тебя здесь. Рассчитывай на меня тоже.
— Я не девчонка, чтобы меня бросать. Просто раньше мы работали вместе, а теперь будем работать врозь. Только и всего. Главное — не теряться.
— Да. Сейчас как в воронку засосёт — дела, работа, столичная суета.
— Захочешь вырваться из воронки, вырвешься. Я тебе всегда буду рад. Как говорится, добро пожаловать в Венёв. А сейчас я тебя покину ненадолго.
Бургасов поднялся и с хмельным напряжением в походке отправился в сторону туалета. Палашов от безделья начал шарить глазами по старомодному, советских времён залу и наткнулся на знакомое лицо. Память на лица у него была отменная. Женщина, словно почувствовав его взгляд, перевела на него глаза, и он узнал Лилиану, которая скрашивала ему одиночество в этом же кафе месяца три назад. Напротив неё сидел розовощёкий пацанчик, в прошлый раз он располагался в уголке и буравил женщину глазами. Евгений запомнил и его. Теперь парень составлял ей компанию. Палашов поймал её взгляд, убедился, что она его тоже узнала. Его стопка отсалютовала за её здоровье и опрокинулась в рот. Лилиана вернула ему улыбку, чем вызвала к нему повышенный интерес своего спутника. Пришлось подмигнуть парню. Но тут вернулся Кирилл и отгородил Палашова от старой знакомой парочки широкой спиной.
— Кир, мне нужна твоя помощь. Она потребует некоторых затрат. У меня в Спиридоновке осталась женщина, с ней важно не потеряться.
Лицо Бургасова вытянулось в удивлении:
— Как? Ещё одна?
— Да. Но не в том смысле, что ты вообразил. Это Марья Антоновна, мать Вани Себрова. Помнишь, в церкви с ней стояли? Со смерти сына она одна-одинёшенька, и она в положении. Да не смотри ты так на меня. Отец ребёнка сидит в тюрьме. Вполне в моих силах ей помочь.
— Да, помню. Мы стояли вместе на отпевании. Что конкретно нужно сделать?
— Нравится мне твой подход. Я позвоню тебе из Москвы, как только устроюсь. Ты будешь знать мой номер телефона. Сгоняй, пожалуйста, в деревню и передай его женщине. Я бы мог письмом отправить, но оно придёт только через месяц. Целый месяц! Что угодно может случиться! У неё всегда под рукой должен быть мой номер.
— Ладно. Только найду брешь в графике.
— Добро. Спасибо тебе.
— Брось!
— Узнай ещё для меня, какой приговор вынесет суд Глухову, Певунову и Рысеву.
— Это, пожалуй, проще даже, чем ехать специально в деревню. Хорошо.
Прикончив графин разгорячившего их напитка, селёдочку и огурчики, мужчины незамедлительно нырнули в рукава пальто и куртки. Затягивать прощание им не хотелось, поэтому они крепко сцепились в рукопожатии и, как обычно, толкнулись плечами.
— Береги себя, брат, — сказал на прощание Палашов.
— Держись! И во всём тебе удачи! — ответил Бургасов.
Палашов снёс заранее приготовленный мешок с картошкой на второй этаж и поставил возле двери в квартиру соседки бабы Лиды. Поднялся назад к себе и забрал упаковку молока. Старался не шуметь, но не успел воспользоваться звонком, как дверь сама распахнулась и на пороге возникла бабуля в цветастом фланелевом халате и с неизменным белым платочком на голове.
— Женька, соколик мой, чтой-то ты тут затеваешь?
И, внимательно окинув взглядом мешок с коробкой, воскликнула:
— Неужто прощаться пришёл?
— Здравствуй, родненькая моя! — Палашов даже засмущался такой проницательности. — Вот скажи на милость, откуда вы, обыкновенные старушенции, всегда всё знаете?
— Да всё ж очень просто. Ты кто у нас? Следователь, да? Ну так вот, а я прокурор. А что это значит? Означает это, что я вечно свой любопытный нос в чужие дела сую.
Палашов засмеялся и махнул рукой.
— Ладно, бабуль. Дай-ка я к тебе зайду на минутку.
Старушка посторонилась, пропуская в жилище соседа с дарами.
— Решил меня, грешную, осчастливить напоследок? — спросила она, глядя на широкую спину в сером джемпере, как ловко та согнулась и тут же разогнулась, пока Женя поднимал мешок, чтобы внести его в квартиру.