– Меч, сир… будет легкий?
– Н-ну…
– Вам нужно будет долго его держать, сир?
– Надеюсь, что нет.
– Я могу попробовать притупить боль и укрепить запястье, однако что касается подвижности, ваше величество… Или точности… Вам не нужна ювелирная точность?
Тибо не ответил. Его голубые глаза блестели холодным блеском.
– Я одолжил бы вам свою руку, сир.
– И я охотно бы ее взял, доктор.
Лукас задумался на минуту.
– Я вернусь в одиннадцать, сир, – произнес он, скрепя сердце. – С мазью из семян болиголова, это обезболивающее. Только предупреждаю – пахнет она скверно.
– Таким меня не испугаешь.
– Это правда. Еще я заменю повязку, сир, на более толстую и тугую. Возможно, с ивовыми прутьями, для поддержки.
– Отлично. По рукам. И последнее, доктор: ни слова. Никому.
– Да, сир.
Лукас направился к двери. Уже у порога он все же рискнул сказать:
– Мое почтение, госпожа.
Эма пронзила его взглядом.
Ночь настала слишком быстро и окутала дворец кромешной тьмой, в которой, казалось, вот-вот растворятся и звезды. Тибо выпил последний глоток самого крепкого кофе, какой Марте когда-либо доводилось варить, стараясь забыть, с каким лицом пожал ему руку Гийом. Манфред с непривычно суровым видом кончил завязывать ему тесемки на рубашке и подал кожаный камзол до середины бедра, подпоясанный ремнем. Черное платье в черной ночи. Как у Жакара.
Одевшись, Тибо достал синий конверт, адресованный Эме Беатрис Эхее Казареи. Камергер протянул два пальца, но не решался взять.
– Сохраните до утра, Манфред. Завтра я его у вас заберу.
Конверт исчез в ливрее Манфреда. Он злился на Тибо. Король не имел права рисковать своей жизнью, вдобавок в таком глухом месте. Еще он злился за то, что забота о королеве доверена не его дочери Иларии, что Тибо сломал часы, которые он преподнес ему в подарок, за унизительный прием, оказанный во дворце Виктории Доре. В этот трагический вечер все обиды принимали чудовищные размеры, становясь чуть ли не оскорблениями. У Манфреда было горько на душе, и в довершение всего он злился на себя за то, что злится на Тибо. Не зная, как проститься, он лишь втянул крылья носа и, развернувшись, ушел.
Следом явился Лукас с обещанной мазью из болиголова, прутиками ивы и полосками джута. Он проделал все методично и молча. Новая повязка напоминала корсет.
– Не слишком туго, сир?
– Довольно туго.
– Слишком, сир?
Тибо пошевелил пальцами.
– Нет.
Из-за повязки кожаная перчатка не натягивалась: ее пришлось надрезать ножницами. Затем, не находя ни нужных слов, ни воздуха, Лукас поклонился и тоже направился к двери.
– Корбьер, – остановил его Тибо. – Если вдруг…
Лукас замер на пороге. Он всеми силами отрицал это «если вдруг». А то, что Тибо назвал его «Корбьер», беспокоило вдвойне: всякий раз это было предвестием резкой перемены.