Нежность: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Вы будете смеяться.

– Ни за что!

– Я хотел, чтобы меня звали… Джек.

Она прикусила губы, пытаясь подавить улыбку, но получилось не очень. Застывшая в воздухе сервировочная лопаточка дрожала.

Он медленно кивнул и заговорил с пародийной серьезностью:

– Трагедия не может быть полной без определенной доли фарса.

Она положила лопаточку на стол и закрыла лицо салфеткой.

– У меня всё, ваша честь. – Профессор с жаром набросился на десерт.

Ей пришлось снять темные очки и вытереть слезы краешками пальцев.

– Триллинг! Говорит Джек Триллинг! – провозгласил он, словно репетируя важный телефонный звонок. – Это мог бы быть я! Весьма звучно, не правда ли? Джек Триллинг! Такое имя подошло бы знаменитому киноактеру.

Она прижала ладони к щекам.

Оставался, может быть, час, прежде чем с той стороны обширного газона побежит на еще нетвердых ножках Кэролайн, а за ней по пятам явятся бабушка, Роза, с привычной царственной осанкой и Мод, пожилая английская няня. Джеки торопливо очистила стол и вернулась с тетрадью:

– Спасибо, что пошли мне навстречу.

Она заглянула в свои заметки, словно собиралась, как когда-то, переключиться в режим интервьюера.

– Вы писали, что политика нуждается в способности к воображению, присущей литературе…¹⁴⁵ Мне ужасно понравились ваши слова. Надеюсь, это не слишком банально звучит.

– Я польщен, миссис Кеннеди…

– Пожалуйста, зовите меня Жаклин. Я не пытаюсь вам льстить. Я пытаюсь понять.

– Я хотел сказать – пожалуйста, продолжайте.

– Вы утверждаете, что «либерализму необходимы качества литературы: разнообразие, возможности, сложности и трудности»… Однако при этом вы также говорите, что «в американской метафизике реальность – это всегда материальная реальность, жесткая, неподатливая, несформированная, непроницаемая и неприятная».

– Как приятно бывает согласиться с самим собой!

Но она пыталась сказать нечто большее. Она упорно вглядывалась в просторное, безмятежное небо, будто надеясь извлечь свой вопрос из его гулкой голубизны.

– Но тогда каким образом из этого рождается наша собственная метафизика, не столь ригидная, более «податливая», с бо́льшим количеством нюансов? Почему мы как народ любим переменчивость и трудности – в литературе, в сюжетах, в поэзии, – притом что мы обожаем современные удобства, всякие… бесконечно прямые хайвеи, прочные стены, укрывающие от стихий, постоянный экономический рост?

– В каком-то смысле это просто. Книги. Хорошие и плохие. Они ведь, в конце концов, не что иное, как «разговоры». Диалоги. Не научные труды. Не проповеди, не идеологии. Во всяком случае, если мы говорим о романах, стихах, пьесах. Они нечто совершенно иное… Нужны плохие книги, чтобы оценить всю силу хороших. Хорошие книги помогают нам говорить с собой; видеть себя как есть; понять – нет, ощутить в живом теле разворачивающегося сюжета, – что другие люди очень редко и впрямь «другие». Лишь обретя это понимание, мы как народ, как нация сможем достигнуть зрелости… Не забывайте, у нас в стране существует великая традиция, основополагающая – традиция нонконформизма. Ведь пилигримы, высадившиеся на Тресковом мысу, были диссидентами. Они пошли на огромный риск, принесли огромные жертвы, чтобы остаться инакомыслящими и установить раннюю форму демократии, форму самоуправления, больше не основанную на угодливости перед вышестоящими, как в Англии семнадцатого века. Нам нужно возродить эту традицию – множества голосов, истинного диалога, разногласий.

– Еще вы пишете: «Если мы не настоим на том, что политика – это воображение и разум, то узнаем, что воображение и разум – политика, причем такого рода, который нам совсем не понравится». Конкретно эта цитата, – она сверилась с записями, – из вашего вступления сорок шестого года к…¹⁴⁶

– Миссис Кеннеди…

– Прошу вас, зовите меня Жаклин. – Она взглянула на свои руки, на обгрызенные ногти. И мимоходом пожалела обо всей затее в целом. Эти вещи для нее слишком много значат. – Я вас смущаю. Простите меня.

– Жаклин, мы друзья. Задавайте вопросы. Я ничего не знаю, но я к вашим услугам.

Она отложила записи:

– Что вы имели в виду, когда говорили: «…узнаем, что воображение и разум – политика, причем такого рода, который нам совсем не понравится»? – Она сидела, с силой сцепив руки.

– Наверное, я вот что имел в виду: если мы не поймем, что политикой управляют человеческие чувства, если будем оперировать исключительно концепциями – будь то примитивная идеология, наивный идеализм, даже чистый разум или чистая логика…