Смотрит снова и снова.
Просто потрясающе, как смиренно выглядят мистер и миссис Кеннеди, стоя рядом. Лицо у миссис Кеннеди расслабленное – может быть, немножко усталое, улыбка мягкая.
Миссис Кеннеди примерно ровесница ей, Кэтлин.
Даже по телевизору видно, что глаза у нее темные и блестящие – такие, что к ним хочется присмотреться. Похоже, у нее хорошая интуиция. Она умная. И еще Кэтлин приходит в голову, что миссис Кеннеди видала в своей жизни несчастье или, во всяком случае, печаль. У нее глубокий взгляд.
Тут будущая первая леди поднимает руку, чтобы прикрыть лицо, и магия момента рассеивается. На улице в самом деле яркое солнце, вспоминает Кэтлин. И ветерок.
Динь-динь!
У нее под рукой звонит колокольчик с конторки. На черно-белом экране телекамеры наезжают на цель, и серебристый простор пролива мерцает и вспыхивает, словно всю эту сцену, актеров на ней и сам завершающийся год омывает бескрайний щедрый блеск Нового Света.
Эпилог: Нежность
Все молодое, нежное вылуплялось из прошлогодней заскорузлости356.
В тот, самый первый, день первоцветы и фиалки украсили яркими пятнами землю в лесу. Колокольчики вздымались на бледных тонких стебельках, и почки лопались зелеными взрывами. Мысленным взором она снова видела его – за ореховой рощей, вниз по узкой тропе, мрачноватый, сложенный из темного песчаника357 домик лесничего под защитой старых дубов, кругом ни души, тихо358. Она бы развернулась и двинулась дальше, куда шла, если бы не пять клетей. Она сказала себе, что быстро глянуть – от этого вреда не будет.
В первой клети оказались две рыжие наседки, высиживали фазаньи яйца. В остальных гнездились и кудахтали еще пять кур: три рыжих, одна серая и одна черная. О!
Она покормила их зерном из закрома и принесла воды в жестянке. На краю прогалины виднелось ведро и приспособление для душа, а рядом, видимо, отхожее место. Она постучала в дверь домика, и когда хозяин не появился, неожиданно для себя осторожно толкнула дверь и вошла.
Комната была пустая, но выметенная и чистая. Всю заднюю стену занимал очаг, рядом – высокая охапка поленьев в плетеном коробе. Напротив – голый стол и рядом один стул. Она подошла к крутой лестнице и посмотрела вверх, на чердак, где хозяин дома, должно быть, спал. На первом этаже в углу, возле короба с дровами, стоял приземистый сундук для инструментов.
В первый раз, когда она здесь осталась, он вытащил из этого сундука старое солдатское одеяло и расстелил у огня – для нее.
– Вас с грязью смешают: надо ж, с мужниным слугой спуталась.
– Значит ли это… – она запнулась, – значит ли это, что я вам неприятна?
– Подумайте! – повторил он. – Прознают люди…
– А вы не жалеете, что так вышло?359 – спросила она в ту ночь, когда он провожал ее в темноте к воротам Рагби-Холла.
– В каком-то смысле да, – ответил он. Ах, как у нее упало сердце. – Думал, что уж навсегда с этим разделался. И натебе – все сначала!
– Что – все сначала?
– Жизнь360.
Но голос его звучал очень мрачно.
– Ты ненормальна361, – хладнокровно заявил ей муж.
Она сообщила ему о будущем ребенке. И все равно муж не желал дать ей свободу.
И она обратилась за помощью к сестре. Она поедет к ней в Шотландию и будет ждать – чтобы ее любовнику дали развод, чтобы благополучно родился ребенок, чтобы Меллорс, батрача на ферме, заработал денег. Это займет никак не меньше полугода.
– Мы можем уехать в другую страну, ведь правда? В Африку или Австралию, да? 362
Она очень вдохновилась этим планом.
– Ты когда-нибудь бывала в колониях? – спросил он.
– Нет, а ты?
– Я был в Индии, Южной Африке, Египте.