Я убираю их вместе с остальными, наполовину законченными и чрезвычайно обличающими холстами, валяющимися вокруг. Я разворачиваю их лицом к стене, прислоняю и накрываю тканью.
Затем я убеждаюсь, что мои скетчбуки с набросками закрыты и убраны на организованные тонкие полочки, предназначенные для них. Я проверяю, что мои масляные краски и скипидар крепко закрыты и убраны повыше, и что кисти тоже вне пределов досягаемости. Это как подготовка комнаты к появлению маленького ребёнка, если судить по тому, что я помню с времён, когда у Паркера и Беннета появилась Скайлер.
— Ладно, — зову я, открывая дверь. — Можешь заносить её.
Минуту спустя Руни входит с котёнком на руках. На ней толстовка, в которой она буквально утопает; насыщенно зелёный цвет подчёркивает зелень её глаз. И потом я осознаю, почему эта толстовка выглядит знакомо.
— Классная толстовка, — говорю я ей.
Она возится, затем приседает и позволяет котёнку спрыгнуть с её рук на пол.
— Мне надо было чем-то защититься от её острых коготков. Видел бы ты, как исцарапаны мои руки, — встав, она отряхивает ладони и скрещивает руки на груди. — Я нашла это в шкафу. В том самом, в который ты хотел затолкать котёнка.
— Тогда ты видела (пока воровала мою толстовку), какой он большой. И как комфортно ей было бы там.
— Там нет света! — говорит она.
— Там уютно, — парирую я.
— Теперь это позади. Это твоя комната, Скугга, — говорит она котенку, присев и почесав её щёчку. Скугга урчит, затем прыгает на мои ботинки и атакует шнурки.
— Прекрати, — говорю я ей, взяв за загривок и аккуратно сняв с моего ботинка.
— Ты сделаешь ей больно! — восклицает Руни.
— Мама-кошка именно так носит своих котят, — посадив Скуггу на кучу чистой драпировочной ткани, я стряхиваю шерсть с рук. — Иди, — говорю я котенку. — Нападай на них.
Удивительно, но именно так она и делает, набрасываясь на тенистую складку в ткани. Удовлетворившись тем, что котёнок развлекает сам себя, мы ставим её лоток в одном углу студии, блюдечко с водой и миску с едой в другом, поближе к двери.
— Пока, сладкая горошинка! — кричит Руни, пока я подталкиваю её к двери. Я умираю с голода, и мне надо отвлечься. Руни в моей одежде вызывает ещё больше тех дискомфортных ноющих ощущений в моей груди. И не только.
Скугга слишком занята драпировкой, чтобы обратить внимание на то, как мы закрываем дверь.
— Думаешь, она будет в порядке? — спрашивает Руни.
Я снова подталкиваю её.
— Она в норме. Если нет, замяукает.
— Такое чувство, будто я её бросаю.
— Нет. Ты даёшь ей уютное место, чтобы есть, срать, спать и играть.
— Я уже чувствую себя обездоленной. Мои руки лишены милоты её острых кошачьих коготков. Я не могу не беспокоиться о ней.
Что-то чертовски близкое к улыбке заставляет мои губы изогнуться.
— Тогда давай отвлечём тебя.
— Как? — Руни стонет, бухнувшись на мою кровать.
Её стон. Мой матрас. Так, мне тоже надо отвлечение.
Слава Богу за настойчивую и настырную Сару Шепард. Я достаю всё ещё охлаждённый сухой Рислинг и быстро расправляюсь с пробкой.
— Как насчёт вина?
Руни приподнимается на локтях, окидывая взглядом продукты на столе.