— Тогда я скажу тебе то, что уже знала и так усиленно пыталась скрыть, — тихо говорит она, привстав на цыпочки и шепча мне в губы: — Я тоже тебя люблю.
Мир переворачивается от этих слов (слов, которые я никогда не думал услышать), и я привлекаю её ближе, крепко обнимаю, укрепляюсь в правде того, что сейчас в моих руках — женщина, которую я люблю; женщина, которая любит меня. Цепляясь за Руни, я поцелуем передаю слова, которые не могу сказать. Я говорю ей мягкими покусываниями зубов, твёрдыми, настойчивыми ласками губ всё, что моё сердце чувствует, но не знает, как выразить. Пока что не знает. Но научится.
Её рот приоткрывается с мягким вздохом, пока я прижимаю нас друг к другу, пока наши губы встречаются и размыкаются, затем ищут и поглощают, пока наши языки делают то же, что и наши тела ранее — прикасаются, танцуют, узнают шаги, которые делают нас дикими.
Но я сейчас не хочу быть диким, и если судить по её нежным касаниям, по ленивым вдохам, то Руни тоже этого не хочет. Так что я отстраняюсь, напоследок целую её в лоб, вдыхаю её и запечатлеваю этот момент в памяти.
Руни склоняет голову набок, смотрит на меня и поправляет мои очки.
— Возможно, я их погнула. Я немножко увлеклась.
Она возится с оправой, пока я смотрю на неё.
— Мне всё равно.
— А мне не всё равно. Я чрезвычайно к ним привязана, — бормочет она, затем наконец-то опускает руки. — Вот. Я их поправила.
Я краду последний поцелуй.
— Проголодалась?
Она улыбается.
— Ну естественно.
Я распаковываю нашу ношу, передаю ей термос чая, затем достаю свой кофе и выуживаю контейнер булочек с корицей, которые я заказал у Паркера и Беннета, получив немалую дозу поигрывания бровями и знающих улыбок. Я разворачиваю одеяло и расстилаю его. Затем сажусь и показываю на место между моих ног.
— Иди сюда.
Руни устраивается, прислоняясь спиной к моей груди. Наши колени согнуты, пока мы любуемся рассветом. Её улыбка такая удовлетворённая, глаза не отрываются от горизонта, щурясь от нарастающей яркости.
— Это идеально, — шепчет она.
Я целую её в висок.
— Да.
— Ты сказал, что никогда не делал этого прежде, — она опускает голову на моё плечо. — Что это означает?
— Это означает, что мне тридцать лет, и я никогда не был влюблён или хоть отдалённо заинтересован любовью, и у меня никогда не было романтических отношений. Были обоюдно выгодные партнёры без обязательств, но ничего серьёзного. Ничего подобного этому.
Она на мгновение притихает, глядя на рассвет, затем поднимает взгляд и смотрит мне в глаза.
— Как ты понял, что это отличается?
— Просто… понял. Я… — откашливаясь, я делаю глоток кофе, затем отставляю его в сторону. — Не смейся.
— Не буду, — обещает она.
— Всякий раз, когда я видел тебя, когда ты была рядом, и особенно когда ты приехала сюда, в моей груди… что-то ныло, — я кладу ладонь на её сердце, показывая ей. — Прямо вот тут. Я думал, у меня сердечно-сосудистые проблемы. Я гуглил всякое дерьмо. думал, у меня какое-то коррозивное заболевание или самая сильная изжога в истории медицины.
Она прикусывает губу и сдерживает улыбку. Надо отдать ей должное, она не смеётся.
— Оказывается, — говорю я ей, — вот как ощущается влюблённость в человека, когда ты говоришь себе, что ты не должен, нет, не можешь влюбиться. Ну то есть, вот насколько всё это незнакомо для меня.
Руни проводит ладонью вверх по моему бедру — успокаивающее, ласковое прикосновение.
— Теперь это может быть знакомым. Только ты и я.