Вероника смотрит на мужа умоляющим взглядом.
— Недалеко... Скотину я после накормлю...
Муж медленно качает головой:
— Нет! — И садится к столу.
До отправления поезда полтора часа, до станции, если идти пешком мимо горы Гулач, час ходьбы. Вероника плачет. Смущенно и беспомощно она смотрит на мигающий огонек керосиновой лампы.
Сегодня она первый раз в жизни встретилась с войной, которая незримо вошла в их дом. А костлявый худой мужчина, стоящий с пальто на руке, со сжатой в кулаке бумажкой с печатью, олицетворяет войну.
Муж наклоняется над кроватью, даже не взглянув на жену, рывком срывает с нее одеяло.
— Не... не надо... — стонет она и, вздохнув, отпускает край одеяла.
Вероника дрожит, физически ощущая взгляд мужа. Волосы ее раскинулись по подушке, словно несомые ветром легкие облака по небу.
Тяжелое, гнетущее молчание...
Жена осторожно натягивает на себя одеяло и, словно боясь разбудить мужа, слегка касается его руки:
— А фронт недалеко отсюда?
Петер поворачивается на бок. Он вглядывается в лицо жены со следами высохших слез и молчит.
— Почему ты молчишь? Где фронт? Должен же ты знать, куда ты едешь!
— Говорят, недалеко.
Вероника с силой сжимает его руку.
— Где это — недалеко?.. Почему ты мне ничего не говоришь?
Петер пожимает плечами. У него нет сил говорить, но жена отчаянно трясет его за плечо.
— Ты что, не понимаешь? Где сейчас фронт... В России? Или ближе?
— Не знаю... Ничего я не знаю...
Губы у Вероники дрожат.
— Почему ты ничего не знаешь?
Петер устало закрывает глаза.
— Говорят, к нам уже пришли немцы.
— Куда?
— Куда, куда... в Венгрию... Телеки вчера видел их в Тапольце...
Вероника слушает молча, потом спрашивает тихо:
— И это хорошо? Или плохо?
— Ничего я не знаю, — печально говорит он.
Нужно прощаться, но как? Поцеловать, вздохнуть, взять в руки котомку, старенький солдатский сундучок и уйти? Обнять жену один, десять или сто раз? Сколько? Разве можно так просто распрощаться с любимым человеком?