— Крюгер? — удивленно спросила Магда. — Последний раз он был здесь год назад. К рождеству даже открыточки не прислал.
— Странно. — Матэ покачал головой, словно не понимая, о чем идет речь, и начал снимать рубашку. Бросил ее на диван, на котором раньше спали мать и сестренки, когда засиживались у него допоздна и не успевали на последний автобус. Худой и комичный, Матэ стоял посреди кухни, машинально повторяя:
— Год назад? И на роджество даже открыточки поздравительной не прислал...
— Когда он был у меня последний раз, я спросила, что он о тебе знает. Он попросил об этом его не спрашивать, потому что все равно ничего сказать не может. А на рождество даже открыточки не прислал. С тех пор он о себе не давал знать.
— Даже на рождество...
— А ты что-нибудь слышал о нем?
— Я? Абсолютно ничего, — ответил Матэ. — Почти три года ничего.
Несколько секунд оба слушали, как кипит в кастрюле вода, а из-под крышки с тонким свистом вырывается пар. Матэ вспомнил, как когда-то мать устраивала большие стирки. В такие дни в кухне стояло густое облако пара. Сестренки в мокрых платьицах склонялись над корытами, а Матэ помогал им: снимал с плиты большие ведра с горячей водой, выливал ее в таз. И тогда в кухне становилось темно от пара.
Магда заперла дверь на ключ.
— Ты знала, что я должен вернуться? — спросил Матэ, пробуя пальцами воду.
— Знала. Амбруш ко мне заходил.
— Амбруш? — удивился Матэ.
— Он теперь заведует кадрами в угольном тресте.
— Амбруш...
Магда молчала.
— А что ему здесь нужно было?
— Зашел, поинтересовался, не вернулся ли ты. Рассказал, что по указанию ЦК партии сейчас пересматриваются дела всех интернированных, так как в свое время в этом деле много дров наломали. Просил передать тебе, чтобы ты, когда вернешься, шел прямо к нему: для тебя на шахте всегда найдется работа.
Матэ выпрямился, застыл как вкопанный, не чувствуя под ногами пола.
— А, это дело... В шахте мне будет хорошо... — проговорил он после молчания и, взяв в руки ковшик, которым раньше разливали вино во время воскресного обеда, подставил его под кран с холодной водой. Разбавил горячую воду в тазу.
Магда, не вставая с дивана, наблюдала, как Матэ мылся, размахивая руками.
«Это мой муж», — подумала Магда и сама удивилась тому, как спокойно она воспринимает его, будто и не хочет думать, хотя на самом деле... Глядя на обнаженное тело мужа, она вдруг вспомнила свою юность. Вспомнила, как тренировалась на стадионе, как тренер говорил ей, что из нее может получиться неплохая спортсменка, если она серьезно отнесется к тренировкам; стоит ей немного улучшить результат, и она войдет в сборную команду легкоатлетов. Поправив прическу, она подумала: «Боже! Кто знал, что могло из меня получиться?..»
Вечером, уложив малыша спать, Магда заварила чай, приготовила ужин. Все сделала так, как прежде. Поставила на стол плоскую бутылку рома к чаю.
— Там, наверное, такого не давали, — проговорила она как бы безразличным голосом.
Лицо Матэ на миг просветлело.
— Об этом не могло быть и речи, — сказал он.
Больше Магда ни о чем не спрашивала, снова погрузившись в странное, неестественное состояние, в котором находилась с самого утра. Она подыскивала слова, которые следовало бы сказать, жесты, которые были бы уместны теперь, и не находила ни того, ни другого. Когда они с Матэ смотрели друг на друга, оба невольно приходили в смущение.
— А ты? — неожиданно спросил Матэ жену.
— Что я?
— Как ты здесь жила все это время?
— Жила как придется, ребенка воспитывала, работала в универмаге.