– Не бойся, Лебеденко, тебя одного я не оставлю. – Коряков выпростался из копны снега, будто из некого кокона, встряхнул плечами, сбрасывая с себя мокрую налипь. – Ну и погода! Такая в здешних краях бывает, говорят, раз в пятьдесят лет.
– Что будем делать, товарищ лейтенант?
– Как что? Жить. – Коряков поднял палец, предупреждая напарника, вслушался в воющий звук пурги. Осыпающиеся, скрипучие валы снега тяжело неслись над землей, угрожающе ревели, сшибая с деревьев ветки, мимо людей медленно прополз столб, с корнем выдранный из инженерной линии, на столбе, подобно серым обледенелым змеям остались обрывки проводов. Коряков проводил столб удрученным взглядом, проговорил сдавленно, стараясь перекричать удары свирепого ветра:
– Все обследовали – нет нарушителя! Но уйти он не мог. Теперь понятно, где этот хорь находится – он угодил в сыпняк.
Вообще-то в годы Гражданской войны сыпняком звали сыпной тиф (был еще тиф брюшной), сейчас стали звать курумник – береговые осыпи. Очень опасные, в которых гибнут и люди, и звери: случается, даже огромные сильные маралы не могут выбраться из осыпи, даже ловкие медведи, и те погибают – бывает, утащит иного шустрого мишку осыпь, вгонит в какую-нибудь яму, сверху запечатает тяжелой обледенелой пробкой, которая по прочности своей не уступает броне – такая же, как и танковая броня, неуязвимая, – вот и оказывается зверь в гробу.
– Будем продолжать поиск нарушителя, Лебеденко, – прокричал лейтенант, – чтобы впредь неповадно было переходить границу в неположенном месте. – Коряков содрал с лица снеговую корку, похожую на коросту, и скомандовал привычно: – Вперед!
Навалился грудью на ветер, лег на него почти плашмя, согнулся в поясе, уходя вниз, под железный поток, сделал несколько шагов, остановился, перевел дыхание и вновь сделал несколько шагов.
Стихия разгулялась не на шутку – светопреставление не желало кончаться, – редкое это явление для Дальнего Востока, хотя, понятно, светопреставления бывали тут и раньше, но не такие, душу не наматывали, словно ремень на кулак… Коряков подумал о Лене и в ту же минуту эту мысль выплеснул из головы – сейчас было не до Лены. В такие минуты не только о Лене, даже о родной матери положено забывать, и это простительно. В голове остается только одно – дело, и все подчинено лишь одному – исполнению, как говорят различные политвоспитатели, строчкогоны на газет и прочая говорящая и пишущая публика, профессионального долга.
Они правы: есть такая профессия, чуть было не канувшая в Лету – Родину защищать – чем Коряков и занят. Он защищает Родину. Не будет Корякова в рядах защитников – будет кто-то другой. Как известно, свято место пусто не бывает.
Очередной удар ветра сбил Корякова с ног, лейтенант проехал по снегу несколько метров на спине и поспешно поднялся.
Операция по поиску нарушителя, – а теперь стало ясно, что не только по поиску, но и спасению его, – продолжалась.
1 января. Станция Гродеково. 2 час. 38 мин. ночи
Верников навалил в таз снимков с верхом, отметил, что люди в его молодости любили фотографироваться часто, по поводу и без повода, хотя и предупреждали друг друга, что снимки, сделанные на память, – плохая примета, так, во всяком случае, тогда говорили, – в юности безмятежной все мы бываем глупы и на предупреждения не обращаем внимания, – вот и становились под объектив аппарата чаще, чем положено.
Кое-кто из людей, находившихся рядом с Верниковым, пал смертью храбрых (таких – большинство), кое-кто отошел от борьбы – в общем, еще в тридцатом году от них остались считанные единицы, а на нынешний день в живых – один лишь Верников.
Если первые снимки он сжигал поштучно, то сейчас развел целый костер, прямо на полу, не боясь, что горячее дно таза может прожечь крашеные доски.
В воздух взметывались черные и сизые кудряшки дыма, пламя что-то тихо бормотало, снимки горели превосходно.
Вообще после себя надо уничтожать не только фотоснимки, надо уничтожать и бумаги, которыми человек за свою долгую жизнь обрастает, как хвоей, и те предметы, которые посторонний человек может посчитать бросовыми, ненужными, посмеяться над ними, а заодно и над их владельцем.
Такие предметы надо вообще закапывать в землю. Никто над ним не должен, не имеет права смеяться. Как никто никому не должен сочувствовать или, скажем так, – пытаться после смерти исправить его биографию: эти козыри нельзя давать никому, тем более – любопытствующим исследователям, для которых жизнь человеческая – не больше, чем огород, в котором можно копаться сколько хочешь, или старый чердак, забитый ненужными вещами.
Верников смотрел на пляшущее пламя, кивал подавленно и думал о себе, о жизни своей, о прошлом, отсветы пламени тревожно плясали на стенах, огонь то угасал, то усиливался, в комнате было дымно, в ноздри лез запах горелой бумаги, а еще сильнее – паленой шерсти, будто прошлое у Верникова было соткано из чего-то овечьего, и это прошлое теперь полыхало вовсю. Время от времени Верников прижимался босыми ногами к тазу и тут же отдергивал их.
На пламя Верников смотрел зачарованно – оно напоминало ему войну.
1 января. Застава № 12. 2 час. 39 мин. ночи
Проснувшись, Лена потянулась, скользнула взглядом по потолку и смущенно сжалась – она не могла понять, где находится.
Под боком у нее свернулся теплый клубок. Лена отодвинулась и провела по клубку пальцами. Это был котенок. Крупный, сильный, но еще ничего не соображающий котенок.
Ощутив прикосновение пальцев, котенок мурлыкнул несколько раз сонно, в следующее мгновение затих, потом сделал несколько движений, подгребаясь к человеку – котенку сделалось холодно. На ушах, на самых кончиках, у него росли нарядные кисточки – густые волосяные кустики, делающие котенка похожим на симпатичную маленькую рысь. Только окраска у него была не рысья.
– Господи, – прошептала Лена, – ты кто?
Котенок вновь мурлыкнул. Лена раньше не видела камышовых котов, только слышала о них, но догадалась сразу – это камышовый котенок.
– Ты такой большой, – сказала она, – но еще такой маленький…
Погладила котенка и заснула вновь. Проснулась от того, что рядом с тахтой стояла тетя Дина.
– Смотри-ка, котенок около тебя пригрелся, – удивленно проговорила тетя Дина. – Он же еще совсем несмышленый и очень дикий. Гладить себя камышовые коты позволяют, лишь когда привыкнут к человеку, да и то могут цапнуть зубами. А этот вишь… около тебя сразу стал домашним.
Потянувшись сладко, будто маленькая девчонка, не вышедшая из детсадовского возраста, Лена спросила с надеждой: