– Э-э-е, – пытался кричать из своей могилы Удачливый Ли, но собственного крика не слышал, все угасало в горле, вместе с холодом и стеклистой ледяной крошкой втискивалось назад, забивало глотку, мешало дышать.
Дышать вообще стало нечем, грудь стиснуло мертво, ноги уже не ощущались, словно их не было совсем, похоже, не только штаны, но и мышцы, кости примерзли к снегу, холод целиком пропитал все тело, сделал его бесчувственным. Удачливый Ли вновь заплакал. Слезы катились у него по щекам, выедали глаза, еще больше забивали дыхание. И без того дышать было нечем, даже грудь кололо остро от того, что в этой тесной ловушке не было воздуха, стискивало ключицы, а тут совсем не стало кислорода. Он силой заставил себя думать о другом – это, дескать, не боль, не страх, не ощущение близкого конца, а обычная тоска. Тоска по дому, по милым сердцу вещам, по детству своему, по воздуху Сеула и цветам, которые изображены на государственном гербе Южной Кореи – розе шарона, по Корее.
Россия не похожа на Корею. Тут все оказалось чужим – все непонятное, неразгаданнее. И люди все – на одно лицо, не то, что в Корее. Знай об этом Удачливый Ли, он никогда бы не поехал сюда, обошел бы Хабаровск за тысячу верст, а Владивосток – за две тысячи. Два мира – два кефира. Странное дело, кефир он впервые попробовал в Хабаровске. Оказалось – вполне сносная и для организма нужная штука. Производство кефира запросто можно наладить в Сеуле. В Корее ведь нет ни сметаны, ни кефира, ни творога – ничего из этих продуктов нет, даже, в отличие от Европы, колбасы. До недавнего времени не было черного хлеба, зато много молока и йогурта…
Удачливый Ли услышал, как внутри у него, то ли в глотке, то ли в груди, что-то засипело дыряво, простудно, заскрипело, затем раздался и смолк хрип – все, что было, никогда уже не вернется, останется лишь эта могила, на которой ни памятного камня не будет, ни метки, ни столбика деревянного – ничего, словом. Хрип в груди возник вновь.
– Э-э-а, – просипел он опять и опять не услышал собственного голоса.
Удачливый Ли понял: это все…
1 января. Контрольно-следовая полоса. 2 час. 00 мин. ночи
На краю широкой контрольно-следовой полосы, которую пограничники всегда старались содержать в идеальном порядке, – разравнивали ее волокушами, чтобы отпечатывался всякий, даже самый малый след, – Коряков обнаружил еще одну свежую выдавлину – глубокую, рифленую, оставленную совсем недавно.
Он аккуратно расчистил ее и сказал напарнику:
– Мы идем верно.
Лебеденко в некоем радостном приступе даже автомат подкинул вверх.
– А вот этого не надо делать, – наставительно прокричал Коряков. – Случайно отожмется флажок предохранителя – и все, большой привет с большого БАМа. Очередью пополам можно перепилить кого угодно, даже бегемота, по самую пробку наевшегося лука. За мной!
Коряков приподнялся над полосой, но сильный порыв железного ветра чуть не сбил его с ног. Тогда лейтенант развернулся, подставил ветру одно плечо, правое, свободное от автомата, уперся им в невидимую преграду, закряхтел, сопротивляясь невидимому ворогу, одолел его и на несколько шагов продвинулся вперед.
– Никогда здесь не было таких страшных новогодних ночей, – прокричал Лебеденко, но лейтенант крика не услышал, все съел ветер, всосал в себя, клацнул челюстями, разжевывая крик – и словно бы самого человека сжевал…
Тогда Лебеденко навис над напарником, притиснулся к его уху и выбил изо рта вместе с несколькими кусками хрупкого прозрачного льда:
– Нарушитель не ушел от нас, товарищ лейтенант?
– Нет. Он где-то здесь находится, – уверенно просипел Коряков. – Где-то рядом. В такую ночь он не мог уйти.
Найда жалась то к ноге Лебеденко, то к ноге Корякова – ей было страшно. Все живое сидит сейчас в теплых норах, наружу носа не кажат, это только людям неймется.
– За мной! – привычно подогнал напарника лейтенант.
1 января. Станция Гродеково. 2 час. 15 мин. ночи
Верников поднялся с постели, похрустел костями и понял, что до утра он уже не заснет. Подошел к окну, скрипнул воротком форточки, приоткрыл ее и, отвернув лицо от холодного резкого воздуха, всадившегося в щель, послушал, что там происходит на улице, как отмечают люди праздник.
А ничего, собственно, и не происходило – ни веселых голосов, ни пьяного гама, ни хлопанья пробок, ни музыки – ни одного обрывка, – ни вкусного хруста снега под ногами – ничего этого не было, просто ничегошеньки… Только сатанинский хохот ветра, грохот тяжелых жестких пластов снега, с ревом курьерского поезда проносящихся над крышами домов, низко и опасно, и еще над самой головой Верникова, невидимый в темноте, тихонько поскрипывал второй житель этой квартиры – сверчок. Устроился, родимый, где-то за притолокой, за поперечной балкой, и скрипел себе, скрипел, довольный жизнью и теплой домашней обстановкой.
– Охо-хо! – устало вздохнул Верников, подтянул кальсоны и прикрыл форточку – показалось, что в щель протянулась чья-то железная рука, больно ущипнула его за шею.
От этого щипка у Верникова даже мороз побежал по коже. Еще не хватало, чтобы он охрип – что он тогда сможет рассказать молодым людям, студентам Уссурийского педагогического колледжа на встрече? Продемонстрирует им свой кашель и все?
Он неожиданно подумал о том, что в крае известен как выдающийся красный герой – вон сколько медалек ему надавали, сколько интервью взяли, – и в газетах про него регулярно печатали материалы, и по ящику показывали, и фото его помещали крупно, на первых полосах, хотя именно собственных изображений Верников боялся больше всего, поскольку именно от них исходила угроза разоблачения, и одновременно он – белый герой.
Сидеть на двух ветках никакому орлу не дано, не удается просто, – тем более, если они расположены на разных деревьях, – порвать можно не только штаны. Надо было выбирать, либо то, либо это…
С другой стороны, недалек ведь последний час, после которого ему будет совершенно все равно, кто он – красный или белый?
Но сидеть на двух ветках не удастся… Верников уселся на койку и вздохнул, выставил перед собой бледные костлявые ступни, пошевелил пальцами. Словно бы и не его это были ноги – чужие.
Конечно, человек в его возрасте обязательно задумывается о смерти, о том, что остается после него, и вообще, есть ли жизнь после смерти, – задумывается даже над тем, как он будет выглядеть в гробу, пристойно или не очень, что станут говорить о нем люди после смерти, и напечатают ли некролог о кончине почетного гражданина, ветерана, кавалера многих наград, и прочая, прочая, прочая… Верников ощутил, что в горло ему натекло что-то теплое.
Но, несмотря ни на что, на все изменения в социальной жизни, если у него найдут атрибуты прошлого, фотоснимки, которые он держит в чемодане, награды, бумаги и вообще все то, что он имеет, Верников не то что пышных похорон лишится, у него даже собственной могилы может не быть.