До последнего мига (сборник): читать начало книги онлайн

Каретников поёжился, в ушах у него что-то зазвенело, сквозь звон, завыванье ветра ему почудился далёкий размеренно-коростелиный голос учителя географии Хворостова: «Земля – это: а – третья от Солнца планета, вращающаяся вокруг своей оси и вокруг Солнца, бэ – суша, в отличие от водного пространства, ве – почва, верхний слой, поверхность, гэ – рыхлое тёмно-бурое вещество, входящее в состав коры нашей планеты, дэ – страна или, так сказать, государство, кому как нравится, господа-с, е – территория с угодьями, с пашней, находящаяся в чьём-нибудь владении, то бишь пользовании… Всё понятно?» Понятно-то понятно, но что творится на третьей от Солнца планете, вращающейся вокруг своей оси и вокруг Солнца?

– Мы пришли, – объявила Ирина, обогнула Каретникова и по тропке свернула к низкому длинному дому с колоннами.

Дом был похож то ли на библиотеку, то ли на манеж, то ли на что-то очень официальное, «присутственное». «Присутственное», но не жилое. Каретникову показалось, что этот громоздко проступающий из тьмы дом он видел на какой-то открытке или журнальной картинке, но потом понял, что он просто похож на библиотеку, в которой работала его мать. А с другой стороны, поди разбери во тьме, что это за дом, возможно, он действительно знаменит, при дневном свете ведь наверняка по-иному выглядит.

Каретников остановился, затоптался на одном месте.

– Ты чего? – спросила Ирина.

– Я тебя проводил и… Ты знаешь, мне к матери надо. Это недалеко, – он, не оглядываясь, ткнул рукою за спину. – Я мать с тех пор, как ушёл на фронт, не видел.

– Всё равно зайди. Хотя бы на две минуты, – Ирина передернула плечами. – У меня есть немного дров. Согреешься. – Она приблизилась к Каретникову, тронула его за рукав шинели. – Спасибо, что проводил. Без тебя я бы не дошла.

– Ну что ты, что ты… – забормотал Каретников неловко.

– Не дошла бы, точно, – она покачала головой, – у меня сил уже не было, а тут ещё ты попытался ударить. Когда упала, захотелось одного – не подниматься больше.

– Я не думал тебя бить. То есть… в общем, я не знал, что это ты.

– Тебе надо было бить, – сказала она убеждённо. – Я ведь за тобой из-за хлеба шла. Как в одури. Запах чувствовала, словно собака, и шла. Если бы ты налево свернул, и я бы налево свернула, если б направо – и я бы направо, если б ты в дом вошёл – и я бы в дом вошла. Как на верёвочке привязанная. Ты не представляешь, как это страшно.

– Почему же? Представляю.

Подъезд был тёмным и, несмотря на холод, каким-то угарным – в нём пахло дымом. На ощупь поднялись на второй этаж, Ирина поковырялась ключом в замке, звук был ржавым, хватал за зубы, после некоторой борьбы замок уступил, и дверь открылась.

– Погоди, я свет зажгу.

В глухой вязкой черноте мимо Каретникова проплыл зеленоватый мертвенно-светлый кружок – фосфорный пятак, пришпиленный к Ирининой одежде, вызывающий ощущение тревоги и одновременно чего-то лёгкого, далёкого, пришедшего из прошлого. У Каретникова было полдесятка разных значков – спортивных, санитарных, оборонных, и под каждый он, как, впрочем, и всё, старался обязательно подложить такую вот фосфорную плашку – на плашке даже самый захудалый значок смотрелся внушительно, будто орден, девушки на такие значки засматривались, благоволили к парням-значкистам, и Каретников фосфорные плашки любил. А сейчас? Всё-таки тревоги было больше – не с хорошей ведь жизни люди нацепили эти мертвенно светящиеся фосфорные пятаки на одежду, и осознание этого вызывало ощущение неясной тоски.

Ирина чиркнула спичкой, большая скособоченная тень вырисовалась на стене, зашевелилась, будто живая, тень, похоже, существовала сама по себе, была громоздкой, страшной, чужой в этом жилье. Зажав спичку ладонью – тени это не понравилось, и она исчезла, – Ирина шагнула вправо – там, кажется, была кухня, приблизилась к столику и запалила коптилку. Собственно, коптилку эту и настоящей-то коптилкой нельзя было назвать – она не из тех, что мастерил дядя Шура Парфёнов. В гранёный, мутный от старости стакан налито чёрное, схожее с дёгтем масло, отработанное, какое выливают из бабитовых подшипников, эта «отработка» в ходу во всём Питере, у Парфёнова, кстати, тоже, в масло опущен скатанный из ваты фитиль, – чтобы вата не расправлялась и не рвалась, Ирина кое-где перехватила её ниткой – женская хитрость, вверху фитиль, чтобы не падал, поддерживали проволочные усики, концы усиков опущены на борт стакана. Вот и всё электричество.

Когда «электричество» запалилось, Каретников огляделся. Это действительно была кухня, в которой имелся один стул – венский, хлипкий, с гнутой вензелеобразной спинкой и такими же гнутыми рахитичными ножками. К паркетному серому полу был приколочен гвоздями лист кровельного железа, покрытый пятнами ржави, на листе стояла чёрная, с тусклыми боками «буржуйка» с приклепанной к торцу Длинной коленчатой трубой, похожей на шею древнего животного. Шея тянулась к фанерному окну, прорезь которого, чтобы фанера не загорелась, была тоже обита железом. Несмотря ни на что – ни на бомбёжки, ни на обстрелы, ни на огонь, ни на холод, ни на голод, – пожарная охрана в Питере вела себя как до войны – сурово, это Каретников знал точно, сам видел, как они шуровали в госпитале, ни за что ни про что оштрафовали главного врача – хмурого хирурга с двумя шпалами в петлицах, страдающего астмой и язвой желудка, специалиста в своём деле незаменимого – операции главврач делал как бог.

– Пожарники не придираются? – Каретников потрогал пальцами железную шею «буржуйки». Шея была холодной – печку давно не топили.

– Были как-то, отдала им десять рублей. С тех пор не придираются.

– Фанеру надо листом железа заменить.

– Где взять железо? – Ирина вздохнула.

– Не жалко было деньги пожарникам отдавать?

– А что деньги в блокаду? Что на них можно купить? И денег полно, и облигаций, а применения им нет. Если только что-нибудь на рынке, да и то промахнуться можно: цены безумные, продадут же что-нибудь непотребное.

Каретников вспомнил рассказ Парфёнова, его передернуло, в горле что-то запершило.

Ирина нагнулась и, распахнув дверцу печурки, бросила туда два неровно обрубленных полешка. Каретников присмотрелся: похоже, полешки из красного дерева.

– Мебель?

– Мебель. Из того дома…

Под полешки Ирина сунула смятый газетный клок и ловко, с одной спички, запалила костерок в печурке. Каретников удивился: даже солдат в окопах, на что уж хваткий многоопытный, до тепла охочий, экономящий на всём и вся – на патронах, каше, огне, соли, табаке, дровах, – и тот так ловко не разжёг бы печушку. Огонь быстро съел бумагу, побегал-поплясал на лаковой поверхности мебельных обрубков, скользя, будто конькобежец на льду, пока лак не защёлкал пузырями. Затем огонь зацепился за живую горячую плоть и пошёл, пошёл полыхать… Сразу сделалось теплее светлее. Каретников разглядел, что углы кухни посверкивают крупной солью – проморожены насквозь.

– Ну, я всё-таки пошёл.

Каретников затоптался неловко на месте, почувствовал невольное смущение: здесь он совершенно лишний, ему надлежит ведь быть в другом месте. При мысли о матери у него даже заблестели глаза, лицо сделалось светлым. Он должен был сейчас уйти и – вот какая вещь – не мог этого сделать. Что-то удерживало его, а что именно – он не мог понять.