— А я ничего такого не сделала, чтобы они ко мне обращались. — Тея скрещивает руки на груди и разглядывает Питера в зеркало, а потом берется за Юну: — Мама, а кто этот твой спаситель? Тип, который отцепил от тебя Веру.
Юна и на этот раз отмалчивается, а Питер говорит:
— Нашему ветеринару осел сломал бедро, этот Коул его замещает. На прошлой неделе помогал матери телят кастрировать.
— Это не объясняет, почему ты к нему так ревнуешь.
Питер чувствует, как у него вспыхивает лицо.
— Я не ревную. Не понимаю, с чего ты так подумала.
— Это также не объясняет, зачем он явился на похороны.
На этот вопрос Питер и сам пытался ответить. Зачем этот тип приперся на похороны? Зачем подошел к ним снаружи, как будто он член семьи, причем не просто к ним присоединился, но еще и спас Юну от Веры? Никто его ни о чем таком не просил. Питер мог и сам разобраться с невесткой, просто знал, что Юне это не понравится. Его жена не нуждается в защите. Вот разве что от него. А иногда еще и от себя.
Юна наконец-то отворачивается от окна, переводит взгляд на дорогу перед машиной.
— Для человека, который не хочет смотреть спектакль, ты слишком упорно раздуваешь скандал.
— Ну и ладно, — отвечает Тея. А потом меняет тему: — По крайней мере, Арти не позволила, чтобы Арло утащил ее с собой из церкви.
Питер вспоминает протянутую руку Арло, которая так и повисла в воздухе. Он тогда подумал, что Арти просто хочет остаться подольше, что это не признак более серьезных разногласий, однако, судя по тону Теи, она усмотрела в случившемся иной смысл.
— Что бы вы, дамы, хотели на ужин? — интересуется он. — Наверное, стоит заехать за продуктами, а уж потом домой.
Юна отвечает:
— Арти должна была остаться. Я уверена, что Арло понял почему.
Тея фыркает.
— Вот уж не поручусь. И не советую вам уговаривать Арти простить Арло. Пусть сама решает.
— Вряд ли ее понадобится уговаривать, — замечает Питер. — Сами разберутся.
Но тут перед его мысленным взором предстает Арти у себя на кухне вечером в воскресенье: она выдергивает из-под брата высокую табуретку.
— Похоже, способность Арти к прощению истощилась.
— Если Арти разучится прощать, спасибо пусть за это скажет тебе, — заявляет Юна.
— Я просто пытаюсь убедить ее сделать то, что лучше для нее, а не для Арло. И давайте честно: для кого-то здесь счастье Арло важнее счастья Арти?
Для Питера это укол в сердце. Тея сказала правду, но он тут же отвечает на свой вопрос «почему»: потому что Арти к нему добрее, чем ее брат. Его предпочтения уходят корнями в его же собственный эгоизм и служат доказательством того, что обвинения Лавинии далеко не беспочвенны.
— Ты не права, — произносит он, и голос звучит слишком громко в тесном салоне машины. — Потому что счастье Арти накрепко связано со счастьем Арло. А счастье Арло — с ее. Придется им как-то помириться.
Теперь слишком громко говорит Юна, и гневается она на Тею:
— А кто ты такая, чтобы указывать нам, что можно, а что нельзя? Ты что, чаще моего видишься с Арти, разговариваешь с ней? Ты не понимаешь здешнего расклада, потому что для тебя потерять семью — это так, мелкая неприятность. Это тебе лучше бы помолчать, не нам.
— Моя семья в Чикаго, — отвечает Тея. — Не здесь.
— Вот именно, — подтверждает Юна. — Ты нас не понимаешь, особенно Арти. И что-то я начинаю сомневаться, что собственным дочерям ты способна сопереживать сильнее, чем родителям, братьям и сестрам. Особенно если дочери высказывают мнение, отличное от твоего.
— Знаете, давайте-ка прекратим этот разговор, — произносит Питер. И включает радио, чтобы как-то сгладить молчание.
— Высади меня у дома Арти, — просит Тея; в голосе ее никакого выражения.