— Я ухожу от тебя, потому что наконец заметила твой сарказм.
— Что? — С точки зрения Гепа, это бессмыслица, развязка анекдота без анекдота. — Да в кои-то веки у меня сарказм? Раз в год, не чаще.
— Знаешь, когда именно я решила, что смогу тебя полюбить?
Он всю жизнь говорил себе, что дело решила та брошка, с помощью которой Вера поняла, что он любит в ней человека, а не внешнюю оболочку. Он предлагает этот вариант, заранее зная, что ответ неправильный.
— После брошки ты мне понравился, вернее, мне захотелось, чтобы ты мне нравился. А полюбить удалось не сразу. Полюбила я, когда ты приехал за мной на работу: тогда тот беспардонный клиент залез за стойку, а я уронила шейкер.
Геп не помнит этой истории, но признаваться не хочет.
— А почему?
— Я решила, что ты не похож на тех мужчин, с которыми я встречалась раньше. Ты будто бы разобрался в моей жизни. Сказал, что таким красивым женщинам нелегко жить на свете.
Блин, думает Геп. Услышав эту фразу из уст жены, он сразу же все вспоминает.
— И вот в тот День благодарения, когда у меня закрутилось с Марчем, я наконец-то поняла, что эта улыбка, эта особая кривоватая улыбка появляется у тебя как проявление сарказма. Я дошла до этого лишь много лет спустя, потому что сарказм, как ты только что заметил, проявляется у тебя раз в год, не чаще. Мне эта твоя улыбка всегда особенно нравилась, пока я не сообразила, в чем ее истинный смысл, и тут я почувствовала себя полной дурой. Я полюбила тебя в тот момент, когда ты обратился ко мне с сарказмом. А я этого даже не понимала.
— И все же это сущая мелочь в сравнении с годами, которые мы прожили вместе, — возражает Геп. — Как такое может быть?
— Я это мелочью не считаю, но ты совершенно прав, это не единственная причина. Ты знаешь, как я жила до нашей встречи. Преподаватель театрального мастерства в старших классах, два охранных ордера, попытки изнасилования, которые не кончились изнасилованиями благодаря чистой удаче. Все это, по крайней мере отчасти, произошло потому, что я красива. Ты считаешь, что мне благодаря моему личику легко жилось, что именно поэтому мир швырял все подряд, в том числе и тебя, к моим ногам. А значит, ты считаешь, что я сука вопреки тому, что мир был так ко мне добр, а не потому, что он был со мною жесток. Человек, которого ты, по собственному мнению, любишь? Это не я.
— Это ты. — Геп пытается погладить Веру по щеке, но она отстраняется.
— А человек, в которого я влюбилась, не был тобой. Мне невыносимо смотреть, как ты постоянно ставишь чужие потребности выше собственных, а потом мнишь себя лучше всех остальных. Я хочу, чтобы у нас были человеческие отношения, настоящий брак, я не хочу быть предметом, с помощью которого ты укрепляешь свою чертову самооценку. Я давно знала: мне придется уйти, как только сын начнет тебе подражать и видеть меня твоими глазами.
На это Геп морщится, вспомнив, сколько уже раз Пит принимал его сторону в спорах с Верой. «Мамочка плохая».
— А Пит уже идет по твоим стопам, отказывается от собственных желаний. Пока, наверное, из доброты, но он быстро поймет, как таким образом можно манипулировать другими. Как ты этому научился у Юны. — Вера выпрямляется, поправляет ремень сумочки на плече; Геп понимает, что она сейчас уйдет. — Я не могу уважать мужчину, который влюбился в самовлюбленную избалованную дуру, какой ты меня считал. Не могу жить, зная, что такой меня считает и сын.
И она оставляет Гепа стоять у дерева. Он пытается осмыслить ее слова. Собирается с силами, идет следом, догоняет у самой машины — Вера как раз положила руку на ручку дверцы.
— Я никогда не считал тебя избалованной, — говорит он, причем так громко, что она замирает.
— Но ты считал, что мне легко жилось, — возражает она.
На это он не отвечает. Это правда.
— Мне легко жилось, но с тобой я иногда бывала ужасно противной. Мне легко жилось, и все же я легла в постель с единственным человеком на свете, с которым это непростительно, даже при твоем прославленном всепрощении. А потом я сделала это еще раз, но ты тем не менее снова готов меня простить. Потому что ты великодушный Геп, оделяющий нас всех своим благоволением. — Она отрывает руку от машины, наклоняется к нему и шепчет в ухо. В этом движении никакой интимности, просто последний выстрел она хочет сделать с близкого расстояния: — А пошло оно, твое благоволение, Геп. Ни хрена оно для меня не значит.
После этого она садится в машину и едва успевает захлопнуть дверцу, когда мать ее трогается с места.
Геп видит — внезапно и во всей полноте, — насколько представления о жене обусловливали его представления о самом себе. Он — непривлекательный тучный мужчина, которому удалось завоевать любовь красивой женщины. Он — муж, который, благодаря своей доброте, способен любить недобрую жену. Он — симпатия и эмпатия, их довольно, чтобы терпеть партнера, начисто их лишенного. Весь мир видел, что жена едва снисходит до него, и все это время его глубоко запрятанное эго пребывало в уверенности, что это он до нее снисходит. Человек, который определяет себя через сравнение с другим, решительно не склонен менять свое мнение относительно этого другого. По крайней мере, именно это он себе говорит в оправдание того, почему эмпатия его никогда не простиралась до тех пределов, где в ней существовала особая потребность.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Питер — человек опытный и не питает никакой надежды на то, что члены его семьи, выйдя из стен церкви, забудут про спектакль, устроенный Лавинией. По дороге домой Юна тихо кипит на соседнем сиденье, а Тея хмурит брови всякий раз, как он встречается с ней взглядом в зеркале заднего вида. Он не чувствует необходимости обсуждать речь Лавинии. Ничего нового она о нем не сказала, обзывали его и похуже, чем алчным спекулянтом. Земля и строения слишком много значат для людей, в них живущих, не может каждая сделка проходить без взаимных обид. Единственное, что его грызет, — Арло досталось еще и за то, что он его сын. Не будь у них общей крови, потребовала бы Лавиния, чтобы Арло присутствовал на похоронах? Пришло бы ей в голову, что горе можно заглушить, ринувшись в нападение? И ведь Ли тоже вынуждена была сидеть и слушать, как Лавиния поливает грязью ее сына. И все же никакого непоправимого вреда она не причинила, говорит себе Питер. От смущения еще никто не умирал.
Утихомирить Юну и так было бы непросто, особенно после Вериной выходки, но Арти еще и умудрилась сделать так, чтобы Тея ехала в их машине. Уже и то хорошо, что Арти не выглядела такой уж потрясенной. Слегка отрешенной, да, — когда объясняла, что они с Ли поедут на поминки, однако ей кажется, что никому из Бриско, даже Тее, там лучше бы не появляться. И, пожалуй, казалась немного скованной, когда Тея обнимала ее на прощание. Но она сейчас несет тяжкое бремя, так что это вполне объяснимо.
Юна часто копит злость в течение нескольких часов, а уж потом затевает открытую ссору; Тея же не склонна вынашивать обиды. И вот они еще не успели выехать на шоссе в сторону дома, а Тея уже начинает:
— И так-то несладко возвращаться домой при таких обстоятельствах, а тут еще изволь слушать упреки Лавинии Барри с кафедры и Верины на газоне перед церковью. Мало мне этой олимпийской трясины, так еще изволь смотреть этот спектакль. Кошмар внутри более страшного кошмара.
Питер ждет, что ответит Юна, но жена смотрит в окно так, будто ничего и не слышала.
— Мне жаль, что все так повернулось, — говорит Питер. — Я, однако, не слышал, чтобы та или другая обращались непосредственно к тебе. Считай, тебе повезло.