Но нет. Наш милиционер равнодушно скользит взглядом мимо. И, встрепенувшись, подходит к господину брюнетистой внешности...
И мы все это видим, и смотрим, смотрим... Свыклись, притерпелись, не замечаем, а может
быть, даже и одобряем?
Кто знает, кто знает...
Как вы заметили, никто не комментирует исповеди. Мы ведем разговор в параллельных
плоскостях. Хотя об одном и том же.
Но здесь я не могу удержаться. И хочу высказать свое мнение не после исповеди, а до нее. Мне
это представляется важным.
Разумеется, я не мог привести эту четырнадцатилетнюю девочку к врачам, даже если бы
захотел. Но я рассказал о ней, обрисовал ее, как мог: крупную, здоровую, крепкую, смышленую. Никаких видимых отклонений. Колется всего полгода, нерегулярно. Правда, в
четырнадцать лет и этого может быть достаточно, но, повторяю, никаких видимых
отклонений.
И в то же время у меня было чувство, что я разговаривал с чудовищем. Во всех исповедях есть
четкая оценка среды, ее нравов, четкое осознание преступности, аморальности той жизни.
Если хотите, греховности.
Здесь же ничего этого и в помине нет. Даже близко.
Воры? Да не воры, а зарабатывают . Насильники? Так ведь это под винтом . Садисты? Ну
это она сама их разозлила ...
Не понимаю. Не понимаю. Или, может, в свои четырнадцать лет она еще не соображает, что к
чему?
Впрочем, судите сами.
СОН ДЕСЯТЫЙ
Галя Астахова, 14 лет, Москва
Мне было тринадцать лет, когда меня изнасиловал родной дядя. Ну мы с девчонками уже
покуривали, собирались вместе, выпивали. Домой поздно приходили, а иногда и не ночевали.
Вот один раз я пришла домой утром, он стал кричать на меня, разозлился сильно, что я дома
не ночевала, орать стал, бить, схватил и, говорит, сам не понял, как случилось. Мама на работе
была, она на почте, отец - на заводе. Потом отец избил его страшно, сам отсидел пятнадцать
суток, а его посадил в тюрьму.
В четырнадцать лет я познакомилась с одной взрослой компанией. Стояла, ловила такси, и