Мудрость леса. В поисках материнского древа и таинственной связи всего живого: читать начало книги онлайн

После сотен дней, проведенных на лесопосадках, экспериментов по «прополке» и наблюдений, как саженцы уживаются с естественной растительностью, я чувствовала, что деревья и другие растения могут каким-то образом определять, насколько близко находятся их соседи, и даже кто они. Молодые сосны, растущие между раскидистыми азотфиксирующими ольхами, протягивали веточки дальше, чем если бы они находились под густым покровом кипрея. Ели прекрасно росли, прижавшись к вечнозеленой гаультерии и подорожникам, но держались подальше от борщевика. Пихты и кедры радовались умеренному покрову березы, но чахли под плотным одеялом дикой малины. Напротив, лиственница демонстрировала лучший рост и наименьшую смертность от корневых болезней, когда березы бумажной по соседству было меньше. Я точно не знала, как растения определяют такие условия, однако опыт подсказывал: сажать тестовые смеси необходимо крайне скрупулезно. Важно соблюдать расстояния между деревьями, а вырубки для максимальной достоверности не должны иметь перепадов высот. Учитывая, что Британская Колумбия – горная провинция, найти три ровных участка было крайне сложно.

Для удобства осмотра корней и контроля, станут ли хвойные деревья лучше соединяться с почвой при соседстве с березой бумажной, я заказала стереомикроскоп и справочник по определению особенностей микоризы и практиковалась на корнях березы и пихты, собранных по дороге домой. Джин закатывала глаза, когда я несла образцы в кладовку, ставшую кабинетом, и подшучивала, если во время приготовления ужина у меня подгорала кастрюля. Моим фирменным блюдом было чили, а ее – спагетти, но ни она, ни я не увлекались кулинарией. Я пропадала в своем примитивном кабинете до полуночи, обрезая кончики корней, делая поперечные срезы и укладывая их на предметные стекла. Вскоре я научилась идентифицировать сети Гартига, пряжки, цистиды и прочие части микоризного кончика корня, которые помогали отличить один вид гриба от другого.

Некоторые виды грибов на пихтах выглядели так же, как грибы на березе бумажной. Если это одни и те же организмы, то, возможно, березовые микоризные грибы перебрались на кончики корней пихты для взаимообогащения. Может быть, в результате такой инокуляции, обмена грибами или симбиоза, молодые высаженные пихты Дугласа не остались с голыми корнями, и им удалось избежать того смертного приговора, который выпал на долю моих пожелтевших саженцев в горах Лиллуэт. Но если пихта нуждается в березе, то береза не вредит пихте, как предполагают лесоводы.

Ровно наоборот.

После нескольких месяцев поисков я нашла три плоские вырубки, все на правительственной территории – места неудачных сосновых лесопосадок, возможно, из-за нарушения биологии почв. На одном из участков я схлестнулась с владельцем ранчо, незаконно пасшим там коров. Он громко протестовал против моей идеи превратить неудачное насаждение в тестовую площадку, утверждая, что имеет право на вырубку, которую обрабатывал в течение многих лет. Он был не в восторге от моего заявления, что я как лесовод-исследователь имею полномочия здесь работать, а он покушается на общественную собственность.

Черт возьми! Только этого мне не хватало.

Подготовка к эксперименту заняла еще несколько месяцев.

Нужно было отметить на земле каждое из восьмидесяти одной тысячи шестисот посадочных мест, но сначала справиться с инфекциями корней на трех вырубках. Пришлось выкорчевать около двадцати тысяч старых пней, потому что корневая гниль, вызванная грибом Armillaria, заражала мертвые корни и, как паразит, распространялась на выжившие деревья. Около тридцати тысяч инфицированных сосен были мертвы, умирали или находились в ужасном состоянии, поэтому их пришлось убрать вместе с инфицированными местными растениями. Кроме того, при работах пострадала лесная подстилка, поскольку бульдозер стаскивал к кромке леса огромные кучи пней, мертвых саженцев и больных растений. Я начинала с чистого листа.

Я не могла решить, на что была похожа территория – на фермерское поле или на поле битвы после того, как с него унесли раненых. Мой исследовательский грант не покрывал установку ограждений для скота, поэтому я нарисовала фальшивую решетку у въезда на участок. Я слышала, что коровы не пересекают линии на дороге, боясь сломать ноги. Это работало первые несколько месяцев. Следующим летом я с бригадой провела месяц под жарким солнцем, кропотливо высаживая саженцы в размеченных местах.

Через несколько недель все саженцы погибли.

Я была потрясена. Никогда не видела такого. Я осматривала гниющие стебли – никаких признаков пагубного солнечного ожога или воздействия мороза. Я выкапывала корни и проверяла их под микроскопом: признаки патологической инфекции также отсутствовали. Но они напомнили мне забальзамированные корни елей в Лиллуэте: никаких новых корневых кончиков, только темные, неразветвленные стержневые корни. Вернувшись на участок, я увидела пышный травостой, поскольку все заросло ежей. Я ломала голову, откуда она взялась, когда подъехал владелец ранчо.

– Ваши деревья мертвы! – рассмеялся он, глядя на катастрофу.

– Да, и я не понимаю, что случилось.

Зато понимал он. Очень хорошо понимал. Разъяренный потерей места для выпаса, он густо засеял вырубку травой.

Наша группа (бурча под нос – в основном этим занималась я) убрала траву и снова засадила участок. Опять ничего не получилось. Первой погибла береза, затем лиственница, пихта и, наконец, кедр. В порядке чувствительности к свету и нехватке влаги.

Третья попытка на следующий год. Очередная неудача.

Четвертое высаживание.

И снова все саженцы погибли. Участок оказался черной дырой, в которой ничего не могло выжить. Ничего, кроме густой травы. Коровы ухмылялись при виде нас; мне захотелось собрать весь коровий навоз и вывалить его на грузовик хозяина ранчо. Я догадывалась, что в первый год травы лишили саженцы влаги, но у меня было тревожное ощущение, что пострадала почва. Я поспешила обвинить оппонента, но втайне понимала: активная подготовка территории нарушила лесную подстилку и соскоблила верхний слой почвы. Это не способствовало успеху.

Саженцы погибли от голода, потому что необходимые им микоризные грибы были вытеснены теми, которые нравились только этой чертовой траве. Меня осенило, что владелец ранчо помог мне разобраться в самом глубоком вопросе: имеет ли решающее значение для здоровья деревьев связь с правильным видом почвенных грибов?

На пятый год я снова посадила деревья, но на этот раз взяла почву из-под старых берез и елей в соседнем лесу. В треть посадочных лунок я добавила по чашке этой почвы. Я планировала сравнить эти деревца с теми, что высадила во вторую треть лунок – в местную землю без добавления почвы. Наконец для последней трети посадочных лунок я использовала почву из старого леса, которую облучили в лаборатории, чтобы убить все грибы. Это помогло бы мне выяснить, с чем именно связано улучшение состояния саженцев при использовании перенесенной почвы – живые грибы или только ее химический состав. После пяти попыток я чувствовала, что стою на пороге открытия.

Я вернулась на участок на следующий год. Саженцы, посаженные в почву из старого леса, прижились. Как и предполагалось, деревца в местной и в мертвой облученной почве погибли. Саженцы постигла та же печальная участь, которая годами преследовала их и нас. Я выкопала образцы растений, чтобы изучить под микроскопом. Как и следовало ожидать, у мертвых саженцев не было новых кончиков корней. Но, посмотрев на деревца, росшие в старой почве, я вскочила со стула.

Черт! Кончики корней покрывало великолепное разнообразие грибов. Желтые, белые, розовые, пурпурные, бежевые, черные, серые, кремовые – всех не перечислить.

Все дело было в почве.

Джин стала специалистом по лесам из пихты Дугласа и плохому росту саженцев в сухой, холодной местности, и я позвала ее посмотреть. Она сняла очки, заглянула в микроскоп и воскликнула: «Бинго!»

Я была вне себя от счастья, но при этом понимала, что нахожусь в самом начале пути. Недавно на горе Симард появились огромные вырубки, уничтожившие старые леса. Я проезжала по новой лесовозной дороге вдоль береговой линии, где мы некогда швартовали дедушкин плавучий дом. Где стоял сортир Джиггса. Водяное колесо дедушки Генри, его лоток-водовод. Теперь здесь одна вырубка переходила в другую. Сплошная валка, монокультурные посадки и опрыскивание изменили лес моего детства. Хотя я радовалась своему открытию, мое сердце разбивало безжалостное уничтожение деревьев. Я чувствовала, что моя обязанность – не дать их в обиду. Выступить против политики властей, которая ослабляла связи между деревьями и почвой. Землей. Нами и лесом.

Я также знала о рвении, стоящем за этой политикой и практикой, – рвении, подкрепленном деньгами.

В день окончания эксперимента я задержалась, чтобы впитать мудрость леса. Подошла к старой березе у реки Игл, где набирала почву для посадочных лунок. Проведя руками по бумажной коре, обтягивавшей широкий крепкий ствол, я прошептала благодарность дереву за то, что оно раскрыло мне некоторые свои секреты. За то, что спасло мой эксперимент.

Затем я дала ему обещание.

Обещание узнать, как деревья чувствуют другие растения, грибы и насекомых, как обмениваются с ними сигналами.

Рассказать всем об этом.