– Я почему-то даже не сомневался.
– Раз они не хотят спускаться, я сам отправлюсь к ним в гости.
– Хочешь забраться на дерево?
– Еще чего! Мне моя голова еще дорога.
– Тогда как?
Вместо ответа Янес направился к джекфруту, росшему ярдах в тридцати от дурианов. Джекфрут – близкий родственник хлебного дерева[47], но его плоды так крупны, что человек не в силах поднять их в одиночку: приходится подвешивать на бамбуковые шесты и нести вдвоем.
– Давай со мной, Тремаль-Наик. Ветки обвиты лианами, залезем повыше и утихомирим треклятых мавасов, не желающих вернуть украденное. Ты меткий стрелок и быстро отправишь воришек к праотцам.
– А мы покараулим внизу, на случай если они спустятся, – добавил Сандокан. – Согласен, Каммамури?
– Конечно. Четыре точных выстрела остановят и слона.
Португалец и Тремаль-Наик, цепляясь за свисающие побеги ротанга, с ловкостью бывалых моряков начали подниматься наверх. Сандокан и Каммамури спрятались за толстым стволом с карабинами на изготовку.
Мавасы продолжали буянить. Они визжали во все горло и били себя кулаками в грудь, точно в деревянные барабаны. Плоды градом сыпались вниз. Время от времени обезьяны швыряли дурианами в людей, но Янес с Тремаль-Наиком предусмотрительно не высовывались.
Добравшись до толстого сука, росшего почти горизонтально, португалец посмотрел на дуриан. Здесь, на высоте тридцати ярдов, он прекрасно видел, как орангутаны, свистя и улюлюкая, беснуются в своем гнезде. Они то и дело принимались трясти ветви с немногими оставшимися на них плодами. Рыжеватая шерсть стояла дыбом, маленькие глазки злобно поблескивали, зобы раздувались.
– Какие же они безобразные! – воскликнул индиец, присоединяясь к Янесу.
– И очень опасные, – добавил тот.
– Хватит ли им пули из карабина?
– Сложно сказать.
– Они что, в панцирь закованы?
– Нет, конечно, но орангутаны могут выдержать не одну пулю. Помнится, от меня удрал мавас, в которого я выстрелил десять раз с очень близкого расстояния.
– Ну и ну! Ладно, поглядим.
Самец, отличавшийся более мощным телосложением, отламывал ветки и бросал их в людей. Бестия душераздирающе верещала, раздувая горловой мешок, отчего звуки становились еще громче.
Расположившись поудобнее, Тремаль-Наик пристроил карабин на развилку и прицелился. Слитно грянули два выстрела. Мавас грозно, точно лев, взревел, высоко подпрыгнул и принялся быстро-быстро спускаться по стволу, перебирая всеми четырьмя конечностями.
– Сандокан! Осторожно! – заорали Янес и Тремаль-Наик.
– Мы его ждем! – ответил Малайский Тигр.
– Вниз! – скомандовал португалец.
Они соскользнули по гирляндам ротанга и очутились на земле почти одновременно с орангутаном. Тот являл собой жуткое зрелище: вся грудь в крови, шерсть дыбом, глаза горят, будто два уголька.
Издав воинственный клич, мавас поднял руки и бросился на людей, стоявших с карабинами на изготовку. Первым у него на пути оказался Тремаль-Наик, не успевший, как назло, перезарядить карабин. Орангутан словно догадался, что боль ему причинил именно этот человек, и попытался добраться до него.
Сандокан метнулся наперерез зверю и выстрелил в упор. Раненное во второй раз животное завертелось юлой, и Каммамури промахнулся. Увидев в трех шагах от себя Янеса, орангутан кинулся на него, но тут, что называется, нашла коса на камень.
Ни португалец, ни Малайский Тигр отнюдь не были новичками в подобной охоте. Янес мигом скрылся за стволом дуриана, избежав лап маваса. Последний, взбесившись от боли, попробовал его догнать, однако встретился с нацеленным в упор карабином. Орангутан разинул пасть, и зубы сомкнулись на стальном дуле. Вероятно, он полагал, что сумеет разгрызть стволы, как сахарный тростник.
Грохнули выстрелы. Башка осатаневшего маваса лопнула, словно тыква. Несколько секунд он еще стоял, таращась на своего убийцу и продолжая сжимать зубами оружие, затем обмяк и осел на землю. Пули пробили мозг и раздробили шейные позвонки.
– Ловко! – похвалил Сандокан. – Хладнокровия тебе не занимать, братец.
[47] Хлебное дерево – крупное дерево до 20–26 м в высоту, напоминает дуб с серой гладкой корой; диаметр плода может достигать 30 см, масса – до 3–4 кг.