Дима отвечал долго. Был задумчив, сопел. Возможно, в этот момент настраивал диктофон. Лично я писал все подряд и потом скидывал аудио клиенту – пусть слушает на здоровье.
Ответ скорее насторожил, чем обрадовал.
– В курсе вы, я не знаю, у меня машина сгорела? – издали начал он. – Компенсируйте ущерб, и получите, что хотите.
– Что по деньгам?
– Шестьсот тысяч меня устроят.
– Хорошо, – говорю, – и какие у вас гарантии?
– Э-э… Никаких, – растерялся Дима, – мое честное слово просто.
В контексте продажи сына его фраза про честность звучала странно и даже страшно. Дима даже не представлял насколько. В этот момент он рассуждал как продавец, выгадывая свое. Это был Процентино в действии. Я точно знал, что авто он взял за полмиллиона, а сотка сверху шла на раскрутку бизнеса. Но об этом позже…
С экономической точки зрения клиенту было гораздо выгодней заплатить Диме, чем отстегивать мне еще миллион-другой на посылки, поджоги и другие сомнительные задания. Николай Витальевич констатировал поражение, а я как мог убеждал дать денег.
– Как это чисто технически сделать, даже не представляю, – признался он.
– Может, через ячейку банковскую?
– Нельзя, – оборвал клиент, – заметут.
– За что?
– Про торговлю людьми не слыхали? – съязвил клиент.
– Я сыщик, а не Пабло Эскобар. Откуда мне знать? Ну и раз уж на то пошло, заметут его, а не нас.
Николай Витальевич ухватился за мысль:
– А что, если, правда, чмошника хлопнуть на этом деле?
Он постоянно вворачивал свои «хлопнуть-шлепнуть», словно общался с киллером. Тоскуют русские люди по девяностым, времени убийств и поре надежд.
– Вот что, Вадим, – резюмировал Николай Витальевич, – вы разузнайте по поводу уголовки, и там видно станет.
Мне нужна была консультация – не адвоката, а, кажется, самого дьявола. И я точно знал, куда идти за советом.
Адвокат Линник отнеслась ко мне настороженно.
– Кто же меня порекомендовал? – спросила она в ответ на мое приветствие.
– Вы, – говорю, – человек известный в Москве…
– Конкретнее.
Я солгал, что нашел информацию о ней на одном из форумов.
– Тогда вы должны знать, что по семейным вопросам я работаю только с мамами, – заявила Линник.
– Если я здесь, значит, сделали исключение? – спрашиваю.
– Строгих правил у меня нет. Просто мужчины обычно делают все по-своему, а я здесь не для того, чтобы бумажки в суды носить.
– У меня есть внебрачный сын, – начал я свой рассказ, – живет с матерью в другом городе. Я даже толком не держал его на руках. Сейчас ему четыре, и он даже меня не вспомнит. У бывшей новые отношения. Есть мужчина, который хочет ребенка усыновить, предлагает за это деньги. А у меня как раз финансовые проблемы. Волнует вопрос законности такой сделки. Что, если я обменяю родительские права на деньги?
Линник слушала очень внимательно. Ее рабочий блокнот так и остался закрытым. Пометок она не делала. «Значит, – думаю, – приняла решение со мной не работать». Мне это было в принципе безразлично.