Дверной проем для бабочки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Откинувшись на сиденье, Карлос увидел, что у очкарика-пассажира течет из носа кровь, расползаясь некрасивыми черными кляксами на белом полотне рубахи. А пассажир, молчавший всё то время, пока Карлос гнал машину, снова заговорил, и было видно, что хлюпающий нос сильно ему мешает, но он старается этого не замечать. Карлос не обращал на него никакого внимания — он вслушивался в себя как человек, который вернулся в свой старый заброшенный дом и напряжённо прислушивается к скрипу половиц, боясь и надеясь принять его за знакомые с детства шаги… Невольный попутчик продолжал что-то говорить, но из глубокой задумчивости Карлоса вывел не его голос, а совсем другой звук — одинокий удар, там, в багажнике; потом ещё один, погромче. Очкарик поперхнулся посредине какой-то фразы и резко обернулся. Ещё ничего не понимая, Карлос тоже — медленно, очень медленно — повернул голову назад. И как раз вовремя. Небольшой люк, соединяющий багажник с кабиной, с громким щелчком открылся, и Карлос увидел, как из темноты показалась длинная, тонкая, белая и совершенно живая рука с растопыренными пальцами.

Глава третья

Иногда Билли казался себе монстром. Но не тем — из пошлых телевизионных сериалов, злобным и отвратительным, а по-настоящему загадочным, может быть, обречённым на одиночество и непонимание из-за своего необычного предназначения. Конечно, рядом всегда была тётушка Эллен, которая любила объяснять, что все гении так или иначе были изгоями в обществе и казались окружающим людьми не от мира сего. Даже Самому, жившему в относительно просвещённое время, выпала тяжёлая и несправедливая участь. Он и умер в бедности молодым, и страдал при жизни… конечно, страдал! И за пробуждение спящего в Билли гения тоже нужно платить. А эта плата всё же не столь велика. Ведь могло случиться так, что от него, Билли, потребовалось бы куда больше усилий. Она, тётушка, боится даже представить себе, куда эти усилия могли бы их завести!

Конечно, Билли часто злился на тётушку, но понимал, что она совсем не его тюремщик, как могло бы показаться постороннему, а, наоборот, только помощник, подпитывающий его энергией, так необходимой ему энергией уверенности в себе, без которой он никогда не стал бы тем, кто он есть сейчас. К тому же это именно она поняла, что и как следует делать. Поняла, наверное, в тот самый вечер, когда Билли, сгорая от стыда, сидел сначала в ванне, а потом, закутанный в тёплый халат, в тётушкином кабинете. Тётушка тогда щедро плеснула в его чашку коньяку: ещё не попробовав чая, Билли почувствовал непривычный, вызвавший у него оскомину запах разогретого алкоголя. Он поднял голову и украдкой взглянул на тётушку. Смотреть на неё было неловко и приятно одновременно. Билли самого удивило это ощущение — в нём было какое-то откровенное бесстыдство. Но почему-то где-то глубоко внутри — там, где нет места неловкости, — росло и разливалось то телу незнакомое, но захватывающее чувство безграничной, как во сне, лёгкости и свободы. Тётушка улыбалась и смотрела куда-то в угол. Похоже, что её мысли были далеко-далеко. Потом увидела стоящую перед ней рюмку, быстро выпила коньяк и, взглянув на съёжившегося в кресле Билли, улыбнулась ещё шире.

— Ну что, герой? — сказала она и сразу стала серьёзной. — Подумаешь, большое дело! Хотя вообще-то большое. Особенно в твоём возрасте. Это великий инстинкт. Великий, понимаешь? В него уходит корнями многое. А это значит…

Тётушка Эллен налила себе ещё рюмку, но не выпила сразу, как первую, а наклонила её и, забавно высунув язычок, чуть окунула его в коньяк. Билли никогда внимательно не рассматривал тёткино лицо, а тут вдруг увидел, что язык у неё острый, молодой и какой-то нескромно блестящий.

— А это значит, — продолжила она и облизнулась, — что у нас есть серьёзная надежда. Я знаю, что творится в твоей голове, поверь мне. Сама ведь совсем недавно была молодой, в это тоже поверь. Великий талант и великий инстинкт часто идут рядом, рука об руку…

Билли неожиданно показалось, что тётушка вот-вот распахнет свой халат и начнется нечто отвратительное и прекрасное — прекрасное хотя бы потому, что невероятное… Но он ошибался. Тётушка помолчала, глаза её стали трезвыми. Неудивительно, если сейчас она, поплотнее запахнувшись и округлив брови, отправит его спать. Но тётушка только слегка отодвинула от себя рюмку и заговорила:

— Думаю, для начала тебе полезно будет узнать наше семейное предание. Так вот, у Самого было много детей, но, кажется, только младшему сыну и одной из дочерей достался в наследство от отца его удивительный, грандиозный талант. Конечно, воспитанная в бедности и тогдашних представлениях о приличиях, дочь никак не могла его проявить; я даже думаю, что она сама не подозревала о своих способностях. В шестнадцать лет её выдали за небогатого дворянина, к тому же немолодого. Когда она стала замужней женщиной и лишилась привычной опеки матери, великий талант, гений, переселившийся в неё, окончательно окреп и настоятельно потребовал высвобождения. Ну, а в то время, сам понимаешь, ей ничего не оставалось, кроме как заниматься хозяйством и рожать детей. Но природа настоящего таланта такова, что подавленный в одном, он обязательно проявится в чём-нибудь другом. Обязательно! Не имея возможности заниматься музыкой, как её отец, и не зная, как справиться с рвущимися наружу творческими способностями, молодая женщина обратила всю энергию не использованного по назначению таланта на мужа.

Через некоторое время обстоятельства вынудили их переехать в маленький провинциальный городок, где стоял военный гарнизон. Пожилой супруг вскоре умер, причину его смерти так и не установили. Возможно, ему было невыносимо трудно жить рядом с таким талантом…

Беда заключалась в том, что её великие способности, сжатые со всех сторон жалким мирком, в котором она жила, совершенно преобразовались, исказились, но всё же продолжали бушевать в ней, ища выхода и реализации. Муж этого, увы, не перенес… Никто не знает, как она справлялась с собой. Но вот она обратила внимание на свою малолетнюю дочь и вдруг поняла, что гений, доставшийся ей от отца, проявился теперь в десятилетней девочке в том самом преображенном виде, в котором она несла его в себе! Наверное, она была потрясена. Надо было срочно что-то предпринимать, пока не случилось беды. Но даже в те времена выдавать замуж девушку, не достигшую хотя бы пятнадцатилетия, было не принято. Оставался только один путь — в католический монастырь, где, как догадывалась мать, строгие правила и ограничения могут повернуть могучее дарование на служение Господу, и это будет наиболее уместно в сложившейся ситуации. А может быть, она ни о чем таком и не думала, просто хотела как-то уберечь девочку от собственной несчастной участи, кто знает?

И действительно, попав в монастырь — в суровые, непривычные условия, послушная девочка начала меняться. Но не совсем так, как предполагали матери-монахини. К шестнадцати годам она запела… На службы, в которых она принимала участие, стали съезжаться любители со всей провинции. Но пела она… как бы это сказать… Вряд ли её пение было обращено к Богу. Монахини были очень смущены. Слушая её голос, и мужчины и женщины — верующие и добропорядочные граждане — совершенно теряли головы. Не знаю, как это тебе объяснить, но, кажется, и мать, и сами монахини вздохнули с облегчением, обнаружив, что она сбежала из монастыря во Францию, в Париж, и выступает теперь в популярном кафешантане. Красивая и необычная, она очень скоро вышла замуж за богатого молодого человека родом откуда-то с Востока, точно не знаю. Печально то, что, поддавшись увлечению и уехав с ним то ли в Фергану, то ли в Стамбул, она совершенно лишилась возможности петь. Жене знатного человека, да еще на Востоке, путь на сцену был закрыт категорически. А ведь талант в ней совсем не угас! Конечно, она стала третьей и самой любимой женой, он обожал её, покупал ей наряды и дорогие украшения, но… Чувствуя, что происходит что-то нехорошее, муж стал потакать всем её капризам, всем, кроме, разумеется, вырвавшегося на волю еще в монастыре желания, да и просто необходимости, реализовать свой талант. Он выбрасывал огромные деньги на её причуды, и, конечно, через некоторое время у них начались финансовые трудности. А потом случилось так, что она оказалась на улице, одна с двумя крошками-детьми.

На последние деньги они добрались до Парижа, надеясь, что всё вернётся на круги своя, что она опять сможет петь. Не знаю, что там произошло, знаю только, что ей пришлось нищенствовать. Вместе с детьми — девочкой и мальчиком. А надо тебе сказать, тогдашние нищие были совсем не похожи на нынешних беззаботных бездомных. Их жизнь была по-настоящему суровой и голодной. И вот… На сей раз это был мальчик, её сын. Теперь ему досталась прадедовская сила. Но обстоятельства, жёсткие условия жизни… Ведь ему пришлось зарабатывать на хлеб для себя, матери и сестры, которые, как оказалось, совсем не умели разжалобить сурового парижского прохожего. Очень скоро он стал королём нищих, их гордостью и легендой. Потому что никто не умел так собирать милостыню, как он. Говорили, что один только его вид — с протянутой рукой, на тротуаре у церкви — был таков, что никто не мог ему отказать… Ни матери, ни сестре не нужно было больше унижаться на холодных безразличных улицах. Через некоторое время они купили небольшой домик под Парижем. И мать, в отличие от собственной матери, не разобравшись в природе таланта, запретила ему нищенствовать: накопленные деньги были выгодно устроены, а сами они постепенно превратились в порядочных рантье.

Тётушка Эллен снова склонилась к столу, положила круглый подбородок на маленькую ладонь и печально вздохнула. У Билли вся эта история не вызвала никакого отклика. Где-то на середине он даже отвлёкся, заглядевшись в окно на тёмный недружелюбный парк, и только радовался, что тётушка, кажется, забыла о нём и его собственном злоключении.

— Ну вот, — сказала она и посмотрела на Билли так, как будто задала ему вопрос и теперь ждёт очевидного ответа, подсказывая его глазами и сомкнутыми тонкими губами. Билли только пожал плечами и неопределённо кивнул.

— Ну вот, — повторила тётушка, — этот мальчик, юноша, подчинился требованию матери. Он не знал, что теперь делать со своим талантом. Наверное, он был не таким гибким, как женщины. Поэтому попросту спился. И умер. И не успел оставить после себя потомства. Грустно, правда?

Билли снова покорно кивнул, догадываясь, что история закончилась, и не совсем понимая, зачем она была ему рассказана. И тут же удивился очевидной неувязке: ведь если этот гений-нищий так и не женился, то…

— А мы с тобой произошли от другой ветви Самого, дорогой Билли! От его младшего сына. Мы почти ничего не знаем о его судьбе. Знаем только, что в семье был талант, гений, который передавался по наследству и поэтому не мог исчезнуть навсегда! И не исчез! Но проявлялся он каждый раз, увы, не в музыке… Может быть, это проклятие? Не знаю… У нас была надежда на тебя. Ты ведь всё ещё многого не знаешь о своем семействе. Ну это как-нибудь потом. Во всяком случае, теперь ты понимаешь: когда твой отец убедился, что и ты тоже… Но ещё не все потеряно! Я это чувствую. Знаешь, ты своим э-э… поведением подсказал мне великолепную мысль… Есть такое понятие — сублимация. Но оно ничего до конца не объясняет. Впрочем, это неважно. Сейчас ты можешь идти спать. А мне нужно подумать. Спокойной ночи!

Только потом Билли понял, что, поделись с ним тётка своим планом сразу, он никогда не стал бы тем, кто он есть. Потому что наотрез отказался бы, и никто ничего не смог бы с ним поделать. Но тётка Эллен скармливала ему свою идею постепенно, в течение, наверное, года. Это было очень трудно — понять, согласиться, а самое главное, следовать, неуклонно следовать намеченному плану. Но когда пару лет спустя он сам поразился тому, чего достиг, то простил тётке и приказной тон, и её контроль, и даже самую суровую меру — «железку», как они называли её между собой. Потому что к нему пришла его музыка. Он и сам поверил тому, что, понукаемый древним инстинктом, в нём проснулся потерянный гений. Несколько лет всё шло просто великолепно, пока… Пока Билли просто не привык. Ко всему — к «железке», к режиму, к тяжкой ноше своей избранности. Рояль стал вызывать у него стойкое отвращение, а музыка, всё ещё живущая внутри, оставляла совершенно равнодушным. Он потерял ощущение восторга, охватывавшего его в тот момент, когда выливал из себя эту музыку, потерял веру в собственное предназначение. Как полёты во сне, когда воздух кажется плотным настолько, что на него можно лечь грудью и плыть, наяву оказываются лишь печальной фантазией, так и его великие способности вдруг показались смешными доморощенными фокусами. Вот тогда и появилась новая утренняя процедура — обнажённые девушки в бассейне.

Ему не очень нравилось то, что он делает, но и остановиться он уже не мог и не хотел. Иначе получилось бы, что он сам испортил себе столько лет, столько странных дней и тяжких дурманных ночей, представлявшихся ему в виде бесконечного ряда чёрных и белых роялей — то громких, оскалившихся клавиатурой, то молчащих тупых лакированных ящиков. Вот и разберись тут в себе! Ему хотелось, чтобы сегодняшний бесконечный день — день его рождения — закончился и все осталось позади, но… Каждый раз перед выступлением Билли казалось, что вот сегодня, сейчас, он преодолеет себя, перейдёт ту грань, которая отделяет его хоть и необычный, но какой-то парниковый, домашний талант от настоящего гения. Легче всего свалить вину на тётку и почувствовать себя несчастным пленником… Кстати, а зачем это тётушка Эллен решила пригласить на концерт Матильду? Этой радостной пиранье вполне хватает её карликов. Зачем? Любопытно. Он мог бы спросить тетушку напрямую, но давно привык к тому, что её планы открываются ему постепенно и иногда совершенно неожиданно. Многие тёткины сюрпризы ему даже нравились.

Билли всё ещё стоял посреди комнаты. Жаль, конечно, но от Изабеллы придётся избавиться. После того как Билли продемонстрировал ей «железку», Изабелла вытаращила глаза и, сама не замечая того, схватилась рукой — как зачерпнула — у себя между ног. Вот тут-то Билли и показался себе чудовищем. А она дура! Такая же, как и все остальные! И что это он так расчувствовался? Её нужно было просто выгнать!

Испуг на лице Изабеллы очень быстро сменился непонятным ему выражением — то ли жалости, то ли любопытства. Она всё ещё держалась рукой за низ живота, но пальцы уже перестали стискивать туго натянутую джинсовую ткань и только подрагивали. Билли поднял глаза и снова уперся взглядом в серый свитерок: за эти годы он не привык заглядывать женщинам в лицо. Изабелла, похоже, совсем успокоилась и выдавила из себя следующий вопрос:

— А зачем это вам? Это же, наверное, очень неудобно! И потом — я слышала, что когда-то давно так ходили женщины, чьи-то жёны, что ли. Но… вам-то это зачем?! Вас что — заставляют это носить, да?

Изабелла рывком оглянулась на дверь, её груди коротко вздрогнули, и Билли заметил, как стали увеличиваться и выпирать соски. Он видел эти соски уже не раз, но впервые под одеждой. И они показались ему другими, чужими и непонятными, как прикрытые веками глаза. Изабелла хотела сказать что-то ещё, но тут дверь кабинета открылась и появилась Леди с обычным сообщением, что Билли пора переодеваться к выступлению. Леди — единственная из прислуги — задержалась в их доме потому, что никогда не выказывала удивления и не задавала никаких вопросов. Вот и сейчас, увидев Изабеллу, только покосилась на неё и вышла. Хотя по тому, как она подчеркнуто мягко — словно провела рукой по волосам — закрыла за собой дверь, Билли почувствовал, что Леди приятно удивлена. Что она там себе воображает, эта дуреха? Билли нужно было торопиться: хотя сама процедура облачения во фрак и не занимала много времени, он любил одеваться без спешки, так, чтобы ещё успеть постоять у окна и поразмыслить.

Неожиданно в голову пришла интересная мысль. Если сегодня на концерт явится эта радостная Матильда, то он вполне может пригласить и Изабеллу. Конечно, её теперь уж точно придется уволить, но именно поэтому она вполне может присутствовать. Почему бы и нет?

— Знаете, — сказал он Изабелле, — спуститесь вниз к Леди и скажите, что я попросил провести вас в зал минут через сорок. Она поймет, о чём речь. И вы сами всё увидите.

Он слегка замялся, мельком посмотрел Изабелле в глаза и зачем-то добавил, что, по крайней мере, это докажет ей, что он не пленник, а хозяин и здесь выполняются его приказы. Изабелла сначала кивнула, потом пожала плечами и медленно пошла к двери. Глядя на неё, Билли подумал, что каждую следующую девицу в бассейне он теперь непременно будет одевать взглядом. Вот в такие джинсы и свитерок.

Билли выбрал на сегодня один из традиционных черных фраков и подошёл к окну. Конечно, он необычный человек: он возродил талант давно умершего предка, проклятием висевший над его семейством…

После того разговора тётушка Эллен больше с ним не откровенничала и историй из жизни семьи не рассказывала. Но по мелким тёткиным обмолвкам Билли сделал вывод, что его прадед, например, оставив свою семью и торговлю в спокойной добронравной Европе, направился прямо в притихшую перед великими бедами революции Россию. Там он то ли стал большим человеком у коммунистов, то ли просто погиб — неизвестно. Что же подтолкнуло прадеда, что заставило в немолодом уже возрасте пуститься в такую авантюру? Как-то тётушка Эллен упомянула и давно потерянную прадедом сестру, жившую с семьей где-то на Волге, в никому не известном городке Симбирске. Может быть, прадед и поехал в Россию только для того, чтобы найти свою сестру и посмотреть, нет ли у неё или её детей того, что он не мог найти в своей собственной семье?..

А его сын — дед Билли — перебравшись в Северную Америку, тоже, оказывается, что-то всю жизнь искал в себе. Искал и не нашел. Подаренный Билли картонный домик был лишь отголоском главного увлечения: дед хотел построить самый высокий небоскрёб в мире; даже купил большой кусок земли в Манхэттене и старательно, своими руками, клеил макеты. Но ни один архитектор, ни один инженер-строитель не брался за постройку такого большого и, самое главное, необычного на вид здании. Это было просто нереально. Наверное, если бы не его капитал и положение, деда объявили бы сумасшедшим. Вдобавок, дед регулярно посещал приходского священника, который очень неодобрительно отнёсся к его затее. Постройки второй вавилонской башни церковь допустить не могла. Тем более что, если верить случайно обнаруженным Билли в тётушкином столе наброскам, дед мечтал соорудить посреди Манхэттена упирающееся в небеса здание, по форме подозрительно напоминающее фаллос. Кажется, деду даже пригрозили отлучением. Дед расплевался со священником, но затеи не бросил. Он так и умер ни с чем, не считая, конечно, приумноженного во много раз состояния.