Дверной проем для бабочки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Заметив, что Билли собирается уходить, Матильда развернулась вместе со стулом и в шутку (или почти в шутку, кто ее знает?) широко расставила руки, загораживая выход на лестницу.

— А знаешь, солнышко, сегодня я тоже буду на концерте. Точно! Да-да, и мама не против. Кажется, она даже обрадовалась. Ты, говорит, и представить себе не можешь, каким это будет сюрпризом для Билли. Но я подумала, что лучше предупредить тебя заранее. Ведь ты же не будешь возражать, верно?

Она рассмеялась, опустила руки и передёрнула широкими плечами. Ну что с ней поделаешь? Ведь не бить же, в самом деле! Хотя, конечно, странно, что Матильда вдруг заинтересовалась его игрой. У неё в этом доме другие интересы. Весёлая и раскованная дурочка. Любительница маленьких мужчин. Билли много раз видел её то на улице, то в ресторане с самыми разными мужчинами, молодыми и не очень, но все они были очень низкорослыми, почти карликами. Билли даже подозревал, что одного из них, самого маленького, она прячет в своей комнате. Потому что однажды ночью, когда Билли, решив выпить молока, спускался по тёмной лестнице вниз, в кухню, какое-то существо проскользнуло мимо него в спальню к Матильде. Билли боковым зрением поймал это движение где-то на уровне пояса — движение короткое и мелкое, как будто раздробленное крохотными шажками. Наутро Билли особенно внимательно присматривался к кузине, но ничего необычного в её солнечном облике не заметил. Чувственная радостная пиранья, вот и всё! Ябедничать на неё было бессмысленно: тётушка Эллен слишком увлечена своими делами, да и вообще всегда относилась к дочери отстраненно и не по-матерински трезво. Её ставка была сделана на Билли и потому, даже если бы в спальне Матильды ночевало стадо похотливых слонов… Ах, да что говорить!

Билли и сейчас ничего не ответил Матильде и стал подниматься в кабинет, спиной чувствуя её наивно-счастливый взгляд. Ну да какая разница! В кабинете он плотно прикрыл за собой дверь, как всегда сожалея, что ни одна из комнат в доме не запирается. Ну почему он обязательно должен играть именно сегодня? Билли огляделся по сторонам, как бы решая, правильнее ли сесть за письменный стол, в кресло, спиной к окну или же сразу завалиться на мягкий дедовский диван. Но не сделал ни того, ни другого, а подошел к окну и посмотрел вниз. Верхушки деревьев колыхались под несильным весенним ветром. А ещё ниже по аллеям нестрашного утреннего парка не спеша разгуливали мамаши с колясками и солидные джентльмены со своими не менее солидными собаками, проносились неугомонные велосипедисты и закованные в смешные доспехи бегуны на роликах. Светло, покойно, но, чёрт возьми, до чего скучно! Билли вдруг захотелось, чтобы весь этот день остался позади и сейчас, сразу же, наступила ночь и можно было бы неторопливо поразмышлять перед сном у окна. Что тут поделаешь: и у него — прямого потомка великого прадеда — бывают минуты слабости.

За спиной раздался странный звук, но Билли даже не обернулся: он решил, что это тётушка Эллен воспользовалась своим правом входить к нему в любое время суток. Вздрогнул он чуть позже, когда сообразил, что звук этот — всхлип, похожий на сдержанное рыдание. Билли резко обернулся и вздрогнул ещё раз, теперь значительно сильней: на диване, вжавшись в угол и подобрав под себя ноги, сидела Изабелла. Случай совершенно невероятный! В течение нескольких лет «бассейных девушек» он встречал только по утрам. Более того — и это он сообразил только сейчас — никогда не видел их одетыми! Поэтому теперь, когда Изабелла была в джинсах и легком свитерке, он даже не сразу её узнал. Но если в воде она вызывала только какое-то привычное раздражение, то сейчас незнакомая и неожиданная Изабелла показалась ему маленьким чудом, сбежавшим из его снов. Только непонятно, действительно ли сегодняшний сон по-настоящему хорош или это начало обычного ночного кошмара.

— Извините! Извините меня, пожалуйста! — запинаясь, произнесла Изабелла, совершенно не похожая на себя же утреннюю — уверенную и задорную. — Я не знала… Я не хотела вас испугать, честное слово!

Она шмыгнула носом и неловко вытерла его краем свитерка. При этом Билли на секунду увидел её голый живот и тёмную дорожку, ведущую от края джинсов к пупку. Господи, подумал Билли, чувствуя, что у него начинает покруживаться голова, а я и не обращал внимания — там, в бассейне, — что у неё такой тёмный пушок на теле. В одежде она совсем другая!

Ему даже стало слегка не по себе, настолько незнакомой показалась ему Изабелла. Но испуг этот был какой-то необычный — светлый и полный ожидания. Наверное, так пугаются долгожданного письма… Но на всякий случай он улыбнулся и довольно ласково сказал:

— Конечно, не следовало прятаться в моем кабинете, но бояться вам совершенно нечего. Вы, вероятно, шли в кабинет к тётушке за чеком и просто ошиблись дверью. Верно?

Билли искренне был готов поверить в это простое объяснение, но в то же время вдруг почувствовал: если она признается, что оказалась здесь совершенно случайно, то он… Да, наверное, он будет разочарован. Впервые он посмотрел ей в лицо, заглянул в глаза. Эта новая, почти незнакомая Изабелла очень нравилась ему, хотя и оказалась здесь совершенно некстати. Впрочем, он догадывался, что после его слов она сейчас же убежит и чудо закончится. Это письмо было адресовано не ему. Но вместо того, чтобы уйти, Изабелла оглядела кабинет, бросила беспокойный взгляд на дверь и сказала:

— Мне просто стало страшно. Мне всегда страшно, когда я чего-то не понимаю. Я здесь уже вторую неделю, но ничего не могу понять.

Билли видел, что лицо у неё некрасивое. По крайней мере не такое, какое он мог бы себе вообразить. Длинный нос, желтоватые неровные зубы и тонкие губы с крапинками угрей по краям. Только глаза, расширенные от непонятного, почти детского ужаса, были хороши. Не хуже сосков. Билли стало жаль эту перепуганную дурочку. Её, конечно, придется уволить.

— Я получаю две сотни только за то, что каждое утро плаваю вместе с вами в бассейне под присмотром мисс МоцЦарт. Только пять минут! И всегда под её присмотром! А потом ваша чёрная Леди наливает мне на кухне чашку кофе и всё, меня выпроваживают за дверь. Сначала я только посмеивалась: мало ли какие у богатых людей причуды. Подумала даже, что, может быть, мисс — ваша престарелая жена и… Мало ли… Это ведь хорошие деньги — двести долларов за пять минут, да и плавать я люблю. Но… Но вот сегодня…

Неужели, подумал Билли, неужели она… Значит, ему не показалось, и Изабелла действительно смотрела на него так… Знакомый нехороший ознобчик пробежал по телу и забился куда-то в низ занывшего живота. Билли содрогнулся. Он совсем не хотел уступать подлому инстинкту, принявшему образ этой неказистой девицы. Но почему её так трясет? Чего она испугалась?

— У вас это…

Чувствовалось, что она не решается выдавить из себя какие-то ужасные слова. Но не произнести их она тоже никак не может. А у Билли вдруг отпустило низ живота, но ударило выше, под желудок: он тоже заразился ее страхом, неведомым и оттого ещё более жгучим. Ему даже захотелось, чтобы она больше ничего не говорила, а сразу же ушла и оставила ему свой обычный утренний образ.

Изабелла снова попыталась было что-то сказать, но расплакалась. А когда окончательно растерявшийся Билли решился наконец взять ее за руку, вдруг резко отпрыгнула. Сейчас она казалась уже не испуганной, а почему-то оскорбленной. Видимо, это новое ощущение придало ей сил.

— Не трогайте меня, я сама видела! Я же училась медицине! Три курса! Вы… То, что у вас на ногах и животе… Эти следы… Скажите мне честно, это проказа, да?!

О, господи! Билли почувствовал, что готов расхохотаться, но сдержался: смех вполне мог перейти в истерику. Перед выступлением ему нужно быть в форме. А он-то, дурак, подумал было… Вот, оказывается, куда она смотрела с таким интересом и удивлением! Ну как он должен поступить? Выгнать к чертям эту идиотку или?.. Так и не додумав эту мысль, Билли вспомнил её выразительные соски, дорожку тёмного пуха, выбегающую из джинсов и то, как она смеялась сегодня под водой… И рассмеялся сам.

— Я совсем не болен, Изабелла! То есть, по крайней мере, ничего дурного и заразного у меня нет, ручаюсь. А следы… я вам сейчас покажу, от чего эти следы…

Билли помедлил, но девица смотрела на него по-прежнему недоверчиво и возмущённо-испуганно. Он и сам не мог понять, почему это так его задело. Плевать на девицу, тётушка легко найдет ей замену, но… Боль из области желудка незаметно переместилась в голову, и Билли вдруг захотелось разрыдаться. Поэтому он торопливо распахнул халат (Изабелла отступила ещё на шаг) и, хмыкнув, расстегнул и опустил брюки. В свое время тётушка Эллен приложила немало усилий для того, чтобы «это» нигде ему не натирало. Но, как она ни старалась, следы — а теперь уже многолетние мозоли — всё равно оставались, и он привык к ним, как скрипач привыкает к мозоли от скрипки под подбородком. Билли весело взглянул на Изабеллу и, видя её полуобморочное изумление, изо всех сил стукнул себя кулаком между ног. Раздался глухой звук, какой и должен издавать обложенный мягким пластиком и плотно прилегающий к телу металл.

Глава вторая

Это неправда, что Карлосу не нравились женщины. Наоборот, очень нравились. Но с некоторых пор только белокожие и светловолосые. И, хотя там, где он вырос, почему-то считалось, что такие женщины очень холодные и в семейной жизни только и делают, что спят да моются, они всё равно казались ему очень соблазнительными. Карлос даже подозревал, что именно эта их холодность его и привлекает. Женщины его родины — распаренные, извивающиеся, стонущие под мужчиной, скользкие от страсти, колышущие грудями и задами, горячие, темноволосые — перестали его интересовать. Их любовь была пахучей и жаркой, как и вся тамошняя жизнь. Не за этим Карлос пробирался в Нью-Йорк! Правда, кроме того единственного случая, он никогда не дотрагивался до высоких и длинноногих светловолосых женщин — недоступных, как манекены в витрине роскошного магазина. Но зато здесь, в Нью-Йорке, он часто мог их рассматривать, иногда даже с очень близкого расстояния — настолько близкого, что ощущал их запах, приятный, немного искусственный, совершенно без примеси пота и ещё чего-то терпкого, чем пахли все те женщины, которых он знал раньше. Он подозревал, что у этих тоненьких белокожих женщин и волосы-то на теле по-настоящему не растут. Как у манекенов!

Поселившись в Нью-Йорке, Карлос стал подрабатывать в строительной компании. В тот день их бригаду послали в большой магазин готовой одежды. Карлос вместе с другими перетаскал на свалку несколько десятков этих самых манекенов. Манекены были в основном женские, в натуральную величину, белые, гладкие, приятно пахнущие духами и пластиком. Конечно, в присутствии друзей-приятелей — дурачка Хозе и толстяка Джо — он точно так же, как и они, хихикал, хватая манекены за холодные маленькие груди и бил их ногой так, что отлетали улыбающиеся безволосые головы. Но когда дурачок Хозе повалил одну из больших кукол на землю — ту, у которой были широко расставлены ноги, — и сам завалился на нее, двигая выпуклой задницей и преувеличенно тараща глаза, в душе у Карлоса что-то дрогнуло: слишком уж похожей показалась ему эта пластиковая худышка на ту самую… и он чуть не побил дурака. Толстый Джо, кажется, что-то сообразил и хотя заслонил Хозе, бормоча про возможные неприятности, но потом таскал манекены уже без всяких шуток, хмуро поглядывая на недоумевающего приятеля.

Карлос тогда еле дождался конца рабочего дня, сказал Джо, что не повезет сегодня всю компанию, как это было у них заведено, домой, что у него дела. Толстяк понимающе и почти оскорбительно для Карлоса улыбнулся и потащил дурачка Хозе к станции метро. Карлос выждал ровно столько времени, сколько потребовалось, чтобы выкурить сигарету до самого фильтра, и юркнул в переулок, где в больших железных кузовах лежал готовый к отправке строительный мусор. Она — Карлос почти сразу назвал ее Мэри в честь той, безымянной, тоже названной им про себя Мэри, — лежала на куче строительных осколков и тряпья. Розовая в тусклом косом свете фонаря, она казалась бы совсем живой, если бы не грубо прикрепленные руки и неестественно вывернутая голова. Но это ерунда! Главное, что она почти не пострадала: несколько царапин не в счёт…

Карлос и сам не очень понимал, что с ним происходит. Неожиданно задрожавшими потными руками он обнял Мэри и прижался к её груди, к жёсткому выпуклому лобку. Запах был все тот же, только на этот раз с примесью сухой пыли от штукатурки, и, пока Карлос тащил её к своей машине — огромному разваливающемуся шевроле, — этот запах внушал ему странные ощущения. Карлос казался себе то извращенцем-насильником, то почему-то похитителем трупов. Он открыл багажник и уложил туда Мэри аккуратно и чувственно, как укладывал бы в брачную постель невесту. А сам уселся за руль, но ещё долго не заводил двигатель, бессмысленно глядя в темноту.

День, когда Карлос перебирался через границу в Штаты, в бесконечный, распалённый солнцем и угрозой Техас, целиком сохранился в его памяти. Ночью он заблудился, замерз и понял, что зря пренебрег советами знающих людей и оправился в путь в темноте и совершенно один. К утру холод и страх сменились вялым отчаянием и безразличием. Несмотря на то что Карлос привык считать себя настоящим мужчиной — мачо, он даже пожалел, что до сих пор не попался патрульным. Тогда бы его накормили и отправили на грузовике обратно в Мексику. Но вокруг было совершенно безлюдно, и вдобавок он не знал, по какую сторону границы находится.

Карлос добрёл до серого пыльного шоссе, которое понемногу начинало накаляться под утренними лучами и вдали чуть шевелило хвостом в сгущающемся, как каша, мареве. Карлос пошёл навстречу этому смутному движению, не понимая, удаляется ли он от патрульных и границы или, наоборот, возвращается к ним. Просто передвигал ноги, равнодушно думая о том, что если к полудню не доберется до жилья и воды, то упадет и тогда перейдет совсем другую границу, переходить которую страшновато, но легко и, наверное, даже приятно.

…Он так никогда и не понял, в какой момент это произошло. Прямо под огромным, неожиданным в этой раскаленной пустыне зеленым дорожным знаком с тогда ещё непривычной надписью на английском стояла Она. Карлос никогда не был особенно набожным и только в детстве, под ворчание матери, с трудом высиживал в церкви воскресное утро. Поэтому сквозь обволакивающую его дымку безразличия, зноя и накатывающей, как усталость, жажды он только удивился, да и то не очень сильно, что она одна, без младенца. Подойдя поближе, Карлос удивился ещё больше: Она казалась по-неживому белой, может быть, даже чуть розоватой, и необычайно тоненькой. Он мог хорошо Её разглядеть, потому что Она стояла в обтекающем её горячем воздухе совершенно обнаженная, и её чёткая тень на асфальте бесстыдно повторяла и худую длинную шею, и торчащие соски, и просвет между ногами. Она улыбалась Карлосу ласково, немного по-матерински, но при этом отстранённо, как улыбаются приятному воспоминанию. А потом придвинулась к нему совсем близко, обняла-прижалась своим хрупким телом, и Карлос через майку и шорты ощутил её жёсткие груди и выпирающий лобок. И пахла Она невероятно — чистой, холодной, как пластик, кожей и чуть-чуть духами.

А потом Она оторвалась от земли и, казалось, на секунду взлетела вместе с Карлосом. Но нет, не взлетела, а только легко повисла на нём, откинувшись на руках и скрестив длинные ноги у него за спиной, сразу сделавшись меньше, съёжившись по его ощущениям до размера ладони, которой он поддерживал её сухую невесомую спину. Карлос снова почти не удивился: ни её позе, вроде бы жадной и откровенной, ни собственным проснувшимся чувствам. Такой женщины просто не могло быть в этой раскалённой пустыне… Карлос — настоящий мужик, мачо — не обращая внимания на невозможность происходящего, так и зашагал с ней по неизвестно куда ведущему шоссе. От его равномерных движений Она покачивалась; Карлос чувствовал, как Она прижимается к нему, как расслабляются мышцы Её ног, когда он подбрасывает Её, и снова напрягаются. Она двигалась так, как и положено настоящей женщине: покорно подставляя себя мужчине, но добавляя в это движение что-то и от себя — крохотную короткую судорогу впалого живота в самом конце, когда прижаться ближе уже невозможно. Но не было у Карлоса тяжёлого и горячего биения внутри, не было знакомого ощущения грязноватой и сладковатой мути… Только прохладная невесомость, как в детском сне, когда нет никакой неловкости, когда невозможное становится простым и осязаемым. Ладонь, в которой сосредоточились его ощущения, оставалась сухой, и он продолжал двигаться вперед, шаг за шагом, а Её руки обнимали его ласково и доверчиво.