Дверной проем для бабочки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Вы куда это собрались, а? Не уйдёте!

У Карлоса всё поплыло перед глазами: ему показалось, что материнское предсказание сбывается, что деревянная статуэтка, над которой он так надругался, выросла до размеров дома и склонила над ним, скорчившимся в кабинке лифта, огромную тяжелую голову. Иисус Мария!

Глава восьмая

Маленькая женщина резво вскочила на ноги, перешагнула через застывшего Карлоса и, чуть скривившись, наклонилась над пультом с множеством кнопок.

— Какого черта? — закричала она в никуда. — Убить меня хочешь, что ли? Немедленно разблокируй лифт, слышишь! Матильда, не доводи меня…

— Мама, — сказал тот же заполнивший кабину голос, — если ты позволяешь себе вмешиваться в мои дела, то и кричать не нужно, когда… Поднимайтесь обратно! Я не допущу, чтобы у меня отбирали мои игрушки!

— Я знала, — тихо произнесла Маленькая женщина, — эта идиотка… Не нужно было пускать её вчера на выступление. А теперь она совсем… К чёрту Матильду!

Она посмотрела на Карлоса так, как будто он, посторонний, стал свидетелем чего-то постыдного, что и своим-то не показывают. Потом махнула рукой и снова повернулась к панели с кнопками. Изменившимся спокойным и властным тоном она воззвала к невидимому швейцару, приказывая ему разблокировать лифт. Подобострастный голос извинился и попросил подождать только одну секундочку. Что-то зашуршало, щёлкнуло, и лифт, дрогнув, двинулся вниз. Карлос неуклюже поднялся на ноги и посмотрел на Маленькую женщину. Сейчас она показалась ему плотно закрытой кастрюлькой, только что снятой с большого огня. Что там в ней бурлило и рвалось наружу, он не знал, но подозревал, что стоит только снять крышку, как его основательно ошпарит. После всего случившегося вернее, не случившегося там, в душной солнечной комнате, Карлос вдруг почувствовал себя ослабевшим и растерянным. Зачем он выдумал, что знает, где находится этот Очкарик? Почему ему нужно куда-то тащиться за этой волевой энергичной бабой? Лучше бы его оставили наверху…

Динамик снова ожил; голос Матильды на этот раз был мягким, вкрадчиво ласковым. Она обращалась к нему, к Карлосу. Он расслышал только мурлыкающий обрывок фразы и представил себе огромную мягкую грудь, от которой ему опять пришлось оторваться. Лифт остановился, и перед ними возник бормочущий извинения швейцар. Маленькая женщина даже не взглянула на него и стремительно поволокла Карлоса на улицу. Он хотел разозлиться на бесцеремонную Маленькую женщину, но почему-то не смог. Хотя остатки обретённой утром силы ещё не совсем исчезли, Карлос чувствовал, что их необходимо сохранить для чего-то большого, серьёзного и важного.

Они выбрались на Пятую авеню, и Карлос застыл в изумлении. Он совсем забыл, что существуют, оказывается, красивые городские улицы, полные довольного и беспечного народа и даже женщин — больших и маленьких, худых и толстых, белых и не очень. И все они вели себя так, словно ничего, ну совсем ничего не изменилось и никакие загадки не разгаданы. Значит, все, что он пережил и в парке, и там, наверху, — какая-то дешёвая ерунда! Его подло обдурили! Или он сам себя обдурил? Как будто после сеанса в кинотеатре, где было всё: и невероятные страстные красотки, и яркое солнце с яхтами и пальмами, и лёгкий — без тягот и досады — успех, и, главное, уверенность — как бы там ни было, всё обязательно закончится хорошо. А потом торопливая толпа на выходе из зала и нудный серый день, которому наплевать на все эти киношные штучки! Только в кино-то он понимал, что его дурят, а сейчас… Ничего, совершенно ничего не изменилось! Обычный день и обычные люди. Да, его обманули… Карлосу внезапно захотелось вернуться в знакомую и безрадостную Мексику. Там, по крайней мере, ему никто ничего не обещал. Там, в знакомом до каждой трещины на потолке покосившемся доме до сих пор стоит облезлая материнская статуэтка…

Карлос бездумно поплелся вниз по Пятой авеню. Всё недавнее напряжение, все его переживания куда-то отлетели, и осталась только белая бесконечная грудь, по которой он сейчас шёл как по тротуару. В памяти не осталось ни прохладного запаха, ни лёгкого тела, ни горячего шоссе… Я же взрослый мужчина, вяло подумал Карлос, зачем мне эта необъятная грудь? А может, действительно вернуться домой? Мимо шли женщины — много женщин, но ни одна из них ни трезвым взглядом, ни выхолощенной мужской походкой не могла бы сейчас заинтересовать Карлоса. Он вспомнил, как ходил по улицам раньше — приглядываясь и принюхиваясь, — горько усмехнулся и, не останавливаясь, закурил. Но и вкус, и запах сигареты почему-то только возвращали вязкое прилипчивое воспоминание. Светилась она, как же! Корова толстая! Карлос бросил сигарету и с наслаждением придавил её подошвой, прижигая колышущееся тело асфальта.

Только переходя улицу, Карлос обнаружил, что рядом бойко семенит Маленькая женщина. Она крепко держала его за рукав, и Карлос не понял, боится ли она потерять его в толпе или подозревает, что он может от неё сбежать. Женщина внимательно смотрела на него круглыми жёсткими глазами, как будто наблюдала за действием принятого им лекарства. Ах да, вспомнил Карлос, она же думает, что я приведу её к Очкарику. Ему захотелось стряхнуть с себя эту цепкую руку и действительно куда-нибудь исчезнуть, раствориться в ничего не обещающей чужой толчее. Он снова подумал о Большой женщине, пославшей ему вслед неразборчивую ласку, и понял, что если сейчас сбежит, то навсегда потеряет возможность вернуться в ту комнату…

Размышляя о том, как ему следует поступить, Карлос заметил нелепого толстого старика в забавной шляпе с пером. Увидев Маленькую женщину, старик надул щеки, закивал головой, заулыбался и через минуту уже шёл им навстречу. Он раскинул руки так, словно пытался загородить им дорогу, и хрипло произнес что-то невнятное. Маленькая женщина остановилась; Карлосу показалось даже, что она хотела было свернуть в сторону, чтобы не встречаться со смешным стариком. Но тот уже положил пухлую ладонь на хрупкое женское плечо.

— Милая, — прохрипел старик, — я знать… э-э, гулять и знать! Только что из кирх… из церковь! Утренний церковь. Наш Вилли… он… это… Тьфу, мать твою!

Старик захрипел что-то на незнакомом Карлосу языке, но было видно, что он очень рад встрече и что, густо матерясь, старается выложить какую-то важную историю, случившуюся то ли с ним, то ли с Очкариком, которого, как понял Карлос, тот упорно называл Вилли.

— Привязался же на мою голову… — пробормотала женщина себе под нос, когда старик решительно взял её под руку и покосился на Карлоса, которого она всё ещё держала за рукав. Старик поволок их обоих за собой, бесцеремонно расталкивая прохожих. Он больше ничего не говорил. Но, когда поворачивал голову, по его широкому лицу было понятно, что он приготовил какой-то сюрприз и ужасно раздражён, потому что ему не хватает растреклятого английского, чтобы объяснить, насколько это важно. Карлос видел, что Маленькая женщина растеряна, рассержена и совсем не хочет идти со стариком, но не попытался вмешаться. Сам-то он не знает, где теперь искать очкарика Билли, так что этот толстый старикан попался очень даже вовремя.

— Давай-давай, — пыхтел старик, — блядская толпа! Суки! Ещё… уже тут, почти! Если сказать — я сошел с ума, но если смотреть… Я показать вам наш Вилли! Сейчас-сейчас!

— Вы что, видели Билли? — встрепенулась маленькая женщина. — Да скажите же вы толком, герр Вольф!

— Именно, именно, это надо смотреть, — перебивая её, закивал было старик, но закашлялся и, кроме хрипа и обещания порвать сраку какому-то подвернувшемуся пареньку с ручной тележкой, больше ничего от него невозможно было добиться. Маленькая женщина округлила глаза, и Карлосу показалось, что вот сейчас она вскипит, сорвётся, и тогда… Но она ничего не сказала, только оглянулась на Карлоса, как бы прикидывая, нужен ли он ей ещё или нет. Но руки его не выпустила. Они почти бежали по Пятой авеню в сторону центра, невольно вытянувшись цепочкой. Замыкавший цепочку Карлос со смущением подумал, что мало ему дурацких детских видений, так он ещё и ведет себя как ребенок: послушно следует за энергичной Маленькой женщиной, позволяя ей вести себя за руку, как мальчишку.

Наконец они остановились перед каким-то высоченным собором. Старик, ещё не отдышавшись, замахал руками в сторону тяжелых, плотно закрытых дверей, вознесённых над толпой на пару десятков ступеней. Понятно было, что его сюрприз находится где-то там, внутри. Только ему не хватает дыхания, чтобы взобраться по широкой лестнице. Маленькая женщина с сомнением посмотрела на старика, потом на Карлоса и пожала плечами. Старик мычат, хрипел и взмахами рук посылал её туда, наверх… а, может быть, и куда подальше. Уж больно яростной была его физиономия! Сам он грузно опустился на ближайшую ступеньку и попытался перевести дух. Маленькая женщина снова взглянула на Карлоса, потом коротким движением подняла и опустила руки, как будто стряхнула с них какую-то дрянь и, крикнув Карлосу, чтобы он позаботился о герре Вольфе, бросилась по ступенькам ко входу в собор. Карлос краем глаза заметил, что она борется с тяжёлой закрытой дверью, и шагнул к старику. Тот тоже понаблюдал за судорожными движениями Маленькой женщины, потом вцепился в руку Карлоса и стал подниматься.

— Давай, быстро, наверх, — сказал он тоном, каким обращаются к чужой собаке, и потянул Карлоса по ступенькам, кося на него глазом. — Хреновая лестница, — бормотал он себе под нос, — хренов помогальщик! Правильно, что не уехал тогда Мексика! Все бляди!

Когда они добрались до входа, Маленькая женщина уже справилась с дверью и скрылась в образовавшейся темной щели. Карлос хотел подставить в эту медленно сужающуюся щель плечо, но старик пихнул его кулаком, на секунду застрял на пороге и, переваливаясь, поспешил в темноту. Собор был пустынным и изнутри казался ещё больше. После шумной улицы уши Карлоса медленно привыкали к гулкой мрачноватой тишине. Широкий проход между строгими деревянными скамьями вел к освещённому невидимыми прожекторами далекому алтарю. В воздухе пахло пылью и давнишней, ставшей почти обыденной тайной. Карлос ещё ни разу не бывал в такой церкви! Маленькая старая церквушка в Гарлеме, в которую он заглядывал сразу по приезде в Нью-Йорк, была почти точным повторением той самой, куда по воскресеньям его гоняла мать и куда потом пришлось нести деревянную Богородицу. Да, подумал Карлос, может быть, если бы он с детства ходил в такой вот храм, то… Да, он готов поверить, что вот здесь и живет сам Бог. Здесь — да! Но не в маленьких душных халупах с облезлыми распятиями на стенах… И там, в солнечной комнате большой женщины, Он тоже мог бы жить. Вполне мог бы. Конечно, это не его, Карлоса, ума дело, но Бог-то ведь не дурак. Тоже, наверное, выбирает, где лучше…

Впереди, в одном из боковых приделов, раздался шум голосов. Карлос, решив, что нашли Очкарика, пошёл туда, мягко наступая на каменные плиты. Он и сам не понимал, что с ним происходит. Вернее, не хотел понимать. Потому что получалось, что он, мачо, вдруг поплыл от женской сиськи, правда, очень большой, светящейся, наполненной неизвестной силой, но всё же… И, обманули его или нет, он, переполненный благоговением, чувствовал странную родственную причастность к обитавшей здесь, в этом соборе, стародавней тайне. Во рту снова возник покаянный вкус деревянной статуэтки, но теперь он был сладковатым и мягким, как примирительный материнский подзатыльник… «Сам себя дурю», — почему-то обрадовавшись, подумал Карлос, — ну точно как дурачок Хозе!

В боковом приделе было немного светлее благодаря высокому узкому окну с бледным витражом. Карлос увидел старика, гордо сложившего руки на животе, и Маленькую женщину, застывшую в нелепой позе, как будто на краю неожиданной попасти. Заметив Карлоса, старик хихикнул и заговорщицки ему подмигнул:

— Я говорить, объяснять… Теперь она не верить! Эта Америка портить нашу кровь! Тьфу! Дерьмо стала, а не кровь! О, я знаю про кровь! Ну, — старик обратился к женщине и слегка подтолкнул её локтем, — ещё нужно доказательств? Смотри ещё!

Маленькая женщина замотала головой и умоляюще взглянула на Карлоса. Он подошел поближе. Старик у них за спиной фыркнул и забормотал, что это штука древняя, четырнадцатого века или раньше, и тогда они знали, что делали… о да, знали! На них можно положиться, понятно? Карлос не понимал, о чём тот говорил, он смотрел на Маленькую женщину, в её глаза, ещё недавно чётко очерченные и жёсткие, а сейчас ставшие похожими на мягкие восковые шарики. Проследив за направлением её взгляда, Карлос медленно обернулся и увидел глубокую узкую нишу, хитро освещенную невидимыми фонарями. В нише, на подставке, стояли три очень старых деревянных креста. Из-за недостатка места кресты были расположены один за другим, но так, чтобы распятые были видны стоящим у окна. Жёлтые лучи бесцеремонно били прямо в глаза повисшему на худых руках деревянному Иисусу, оставляя мутными лица разбойников на дальних крестах. Карлос не помнил, как их звали. Он и знал-то об их существовании только потому, что иногда после нудного воскресного чтения Евангелия злил мать вопросами о том, почему каких-то бандитов распяли вместе с Божьим сыном. Получается, что быть бандитом не так уж позорно? Мать сердилась и кричала на него… Ну это ладно, а при чем тут Очкарик?

Карлос взглянул на Маленькую женщину и старика и увидел, что старик, похлопывая себя шляпой по животу, широко улыбается большими голубоватыми губами, а женщина как-то сразу стала немолодой и потухшей, со скорбным, непонимающим и покорным видом, и только краешек её губ слегка подергивается. Карлос снова посмотрел на распятого Христа и вдруг сообразил, что же так поразило, расслабило и состарило эту, еще недавно такую собранную и энергичную, женщину. Из-под худосочного тернового венца слепо и скорбно на него смотрел Очкарик! И это было не просто отдалённое сходство. Это была совершенно точная копия лица Билли. Карлосу показалось, что он даже видит вмятинку от очков на переносице. Иисус Мария! Он вспомнил, что большую женщину зовут Матильдой и поежился от нехорошего предположения: если здесь, на кресте, висит очкарик Билли, тогда эта женщина… Матильда… а может быть Мария?.. Сиська-то, оказывается, вот чья! А старик за спиной продолжал болтать что-то о крови, в которой он разбирается, потому что специалист, потому что в сорок третьем много работал по этой линии… К сожалению, довести работу до конца не удалось, не успел… Но он всегда знал, что там не было блядской еврейской крови, никак не могло быть… А теперь его предположения, его незаконченный труд… А, главное, семья… А тут — четырнадцатый век, мать его… Какие ещё доказательства…

Карлос ещё раз внимательно рассмотрел лицо Очкарика. Потом его взгляд скользнул в сторону, к разбойнику, выглядывающему из-за перекладины переднего креста, на секунду вернулся к Очкарику и опять метнулся к разбойнику за его плечом. Стоп! Ну-ка еще раз! Голова второго распятого показалась ему тоже удивительно знакомой. Отражённый свет размывал детали, но Карлос и без них почувствовал, что его ноги медленно погружаются в мраморные плиты, ставшие упругими и розовыми, как грудь в вырезе тёмного платья. Вот тебе и сиська! Чтобы избавиться от этой зыбкости под ногами, про которую он не знал, хороша она или ужасна, Карлос бросился вперёд. Больно ударив колено о каменный порожек, он запрыгнул в нишу. Деревянная фигура Очкарика опасно покачнулась вместе с крестом, но Карлос, не заметив этого, протиснулся мимо и оказался нос к носу с разбойником, распятым на втором кресте. Взгляд исподлобья, короткие, сильно наехавшие на лоб волосы, широкий нос… Это лицо он видел в зеркале всякий раз, когда брился! Карлос неуклюже попятился и толкнул спиной неустойчивый крест. Крест стал медленно клониться вперёд, Карлос сообразил, что сейчас произойдет что-то ужасное и в последнюю секунду подхватил падающего на Маленькую женщину деревянного Очкарика.

— Мадам, — закричал он, сам пугаясь своего голоса, — получается, что это я разбойник! Выведите меня на улицу, мадам! Там это не действует! На улице ничего не действует, даже сиська! Выведите меня скорее!

Он понимал, что несёт какую-то постыдную чушь, но остановиться не мог. Он и в самом деле верил, что стоит ему оказаться на улице — солнечной, шумной и обыкновенной, где нет никаких богов и распятых разбойников, как наваждение рассеется, пройдет… Там всё пройдет… всё, кроме досады. Но лучше уж пусть досада, чем этот вонючий откровенный страх. Он попал не на тот фильм и ему срочно нужно в туалет, на улицу, в Мексику, к черту… Карлос почувствовал себя кошкой, удирающей с цыплёнком в зубах, которую прищемили дверью и она не знает, чего в ней больше — страха перед преследователями, боли, разочарования от неудавшегося побега или радости оттого, что хоть одной половиной она уже на свободе… Это была смешная торопливая агония: Карлос метался по тесной нише, стараясь найти устойчивое положение для тяжёлого креста, норовящего вывернуться из рук…