Дверной проем для бабочки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Карлос чувствовал, что от его дыхания темнота вокруг становится влажной, а спёртый воздух, пропитанный винным запахом, лезет обратно в глотку. Карлос как будто проснулся окончательно и вдруг осознал всю нелепость и унизительность того, что с ним происходит: его цепко держит в объятиях большая белая женщина с необъятной грудью и голым, как у манекена, лобком. Ну почему он не напал на ту, которая пробегала раньше, на худую?! Это проклятый Очкарик ему помешал! Карлос напрягся, пытаясь разбудить в себе недавнее неистовство, ему захотелось немедленно ударить эту облапившую его куклу так, чтобы увидеть её кровь, и после, озверев окончательно, добить до конца. Женщина почувствовала его движение, чуть-чуть пошевелилась, и Карлос, теперь сжатый с двух сторон её грудями, уткнулся в глубокую ложбинку между ними. Кожа тоже пахла вином и чем-то… вроде соли. Карлос поднял лицо и увидел широкую понимающую улыбку. Ему показалось, что женщина специально подзадоривает его, сомневаясь в его способности убивать, в том, что он вообще мужчина!

— Да ты, солнышко, я смотрю, совсем заскучал! Ну-ну, что ты? Я же на тебя не сержусь, ты этого ещё не понял, глупый? Ну на, на! Ну, не будь же упрямым!

Она убрала свою большую руку с его плеча, её ладонь скользнула в вырез платья, и на Карлоса, прямо в лицо ему, вывалилось что-то белое, гладкое и прохладное, как будто у его щеки внезапно надули воздушный шарик. Карлос резко откинулся назад, но ладонь, выпустившая этот шарик на свободу, тут же легла на затылок и плавно повела его голову обратно. Карлос успел разглядеть большой розовый чуть примятый сосок и, сам себе удивляясь, схватил его открытым ртом, как птенец. Белая даже на вкус, гладкая и быстро начинающая согреваться плоть вдруг потеряла всякую форму, легко заполнила весь рот и, кажется, устремилась в гортань. Задохнувшись, Карлос всхлипнул, но не застыдился, а почувствовал, что вкус неведомо как смешался с запахом. Или просто запах превратился во вкус, и от этого собственная слюна казалась ему тем самым терпким вином, которое он даже и не глотал, а просто позволял ему в себя вливаться.

— Ну вот так, — удовлетворенно сказала женщина, — видишь, как хорошо, солнышко. Ну, ещё немного и все будет совсем хорошо. Со-о-о-олнышко!

Такого с Карлосом еще никогда не случалось! Бесследно растворившаяся на раскалённой техасской дороге и так богохульно менявшая свой облик этой ночью Мэри, воспоминания о которой не отпускали его ни на минуту, снова вернулась к нему… Вообще-то Карлос понимал, что кормящая его грудью большая женщина — вовсе не та самая Мэри, но зато она такая, что с ней не стыдно перестать быть мачо… Карлосу показалось, что его ноги оторвались от земли, что он завис в воздухе, вытянувшись, как в кровати, покачиваясь и держась за женщину только губами, ртом, наполненным её необыкновенной грудью. И тогда он понял, что всё очень просто и совсем не стыдно! Напрасно он так долго боролся с собой! Какая разница, кто именно явился ему тогда на шоссе? Белые женщины, даже если они большие и тяжёлые, могут иметь какой угодно лобок и пахнуть так, как им хочется. Если они есть и если из их грудей льется то, что заставляет забыть стыд… Какая разница, кто и как принес ему это лёгкое и всё разрешающее приятие. Каким же он был дураком! Дураком и мальчишкой! А все так просто! Женщина — она женщина и есть…

Внезапно во рту у Карлоса сделалось сухо, остатки влаги впитались в нёбо, не оставляя даже привкуса. Женщина охнула, быстро спрятала грудь и оглянулась: из-за горбатого мостика к ним приближались какие-то люди. Карлос отшатнулся от женщины и наклонил голову, наливаясь жидкой, мгновенно застывающей в руках и ногах яростью. Ещё немного, и он кинулся бы убивать ни в чём не повинную парочку пенсионеров с толстой сонной собакой на поводке. Он и раньше-то почти ничего не боялся — просто твёрдо знал, что настоящий мужчина бояться не должен. Но сейчас чувствовал, что эта женщина напоила его не молоком мужества, а молоком силы. Карлос не очень понимал разницу, но разбираться не хотел. Он убил бы этих людей легко и просто, сворачивая им шеи как курам, а потом расправился бы с собакой, смотревшей на него с печальным недоумением. Но убивать ему не пришлось. Потому что женщина положила тёплую ладонь на его плечо и повернула к себе, улыбаясь полными губами. Она продолжала что-то говорить, и Карлос с удивлением обнаружил, что она совсем не понимает, что с ним происходит, даже не догадывается. Странно, подумал он и вспомнил, как она казалась ему составленной из больших каменных глыб. Поит таким вином, а ничего не понимает… Может быть, то же самое произошло и в Техасе? Может быть, эти белые женщины дают мужчине что-то такое, о чем и не догадываются?.. И именно этим отличаются от мексиканок, которые дают только то, чего сами от тебя хотят? A-а, глупости это всё! Пусть над этим раздумывают гнилые вонючки — учителя и священники! С него достаточно! Достаточно хотя бы того, что сейчас он чувствует силу и свободу…

Женщина взяла Карлоса за руку и повела куда-то, поглядывая странным, поверх его головы, взглядом. Карлос не стал сопротивляться. Ему было приятно думать, что не она ведет его, а он идет за ней сам, по своей воле. В этом была разница, чёрт побери! И еще было приятно, что женщина даже не подозревает о его мыслях. Карлос ведь не дурачок Хозе, он видел: она решила, что он сомлел, и наверняка захотела попробовать, каков он, мексиканец, в постели. Для разнообразия, наверное. Пусть так. Кроме того, он, конечно, не откажется присосаться к ее груди ещё раз, без помех, в её уютном гнездышке. Конечно нет! Только теперь он сделает это тогда, когда сам захочет и так, как ему больше понравится. Он ещё не знал, что имеет в виду, но потаённо и радостно чувствовал, что обманывает эту большую глупую белую женщину. После он, может быть, убьёт её, не закрывающую рта и несущую всякую ерунду. Убьёт, если захочет. И никто ему не помешает. Но сейчас он хотел идти за ней, ему нравилось дурить и прикидываться растерявшимся мексиканским пареньком — маленьким и покорным.

Пока они неторопливо шли по аллее, Карлос из её болтовни уловил, что зовут ее Матильда, что она какая-то родственница тому самому Очкарику и что живёт на Пятой авеню, прямо напротив парка. Они перешли забитую торопливыми утренними машинами улицу, и Матильда приостановилась перед входом в роскошное парадное со стеклянными дверями и нарядным, как рождественская ёлка, швейцаром. Карлосу показалось, что женщина заколебалась, раздумывая, вести ли его дальше, и он мысленно усмехнулся, понимая, что никуда она от него не денется. Матильда шумно вздохнула, пробормотала себе под нос что-то вроде «Ну что поделать, ну люблю я…» и потянула Карлоса за руку. Торжественный швейцар невозмутимо улыбнулся и открыл перед ними дверь. Хорошо живут, подумал Карлос и вспомнил своё пристанище в Бронксе, с толстяком Джо и дурачком Хозе. Ни того, ни другого не взяли бы в такой дом даже уборщиком. «А меня?» — Карлос усмехался, разглядывая себя и Матильду в зеркальной кабине лифта: сумрачного, с блестящими чёрными глазами, плохо одетого мекса и высокую — на голову выше его! — пухлую белую женщину в тёмном платье, уверенно улыбающуюся ему и их отражению. «Гринго», — неожиданно и холодно подумал Карлос, вкладывая в это слово все то, что в него вкладывали у него на родине — насмешливую зависть, уверенность в собственном превосходстве над разнеженными богатыми чудаками и неясное грозное обещание.

Кабина лифта покачнулась и легко пошла вверх. В нем, в этом лифте, чувствовалась мягкая, скрытая мощь, точно такая же, какую, может быть, ощущал сам Карлос. Достаточно нажать кнопку, и начинается движение. Этот лифт всех обманывает, делая вид, что послушен большой белой руке. Ха! Попробуй останови его теперь! А отзывается он на укол какой-то дурацкой кнопки только потому, что ему сейчас всё равно куда нестись — вверх или вниз. Но улизнуть куда-нибудь в сторону он не может! А Карлос? О-о, Карлос может всё! Пусть только эта Матильда позволит ему отпить ещё немного… Но торопиться, как этот дурак-лифт, он не будет. С тех самых пор, как впервые обнял лёгкую, прохладную Мэри, он только и делал, что ждал. А теперь, кажется, дождался, и именно поэтому торопиться не намерен.

Карлосу вдруг вспомнилась случайно подсмотренная картинка. В тот день они с толстяком Джо передумали идти в кино, а потом Карлос отказался сидеть в душном, грязном и шумном мексиканском пабе и один отправился домой. Когда он вошёл в комнату, свет не горел, но и без света ему отлично были видны два тела, барахтающиеся на узкой койке дурачка Хозе. Карлос остолбенел от удивления. Дурачку — худому и совсем маленькому ростом, с густыми волосами, начинающимися почти от бровей и вдобавок вечно сопливому, женщины не давали никогда. Поэтому вместо того, чтобы рассердиться и сразу же погнать дурачка с его бабой, Карлос застыл на месте, стараясь не выдать своё присутствие. Дурачок свою бабу даже раздевать не стал, только закинул ей на грудь длинную юбку, повалил на кровать и стоял перед ней на коленях, поскуливая от нетерпения и судорожно пытаясь расстегнуть молнию на джинсах. Когда он наконец справился со штанами, то сообразил, что забыл окончательно заголить бабу, и одной рукой вцепился в нее, а другой попытался вытащить застоявшийся прибор. Но не успел. В тот самый момент, когда все было готово и баба послушно, присогнув ноги в коленях, подалась вперед, дурачок Хозе повернул голову и увидел Карлоса. Он взвизгнул, затрясся и полил белёсой струей распахнутую перед ним бабу. И взвыл громко и горестно. Конечно, Карлос тут же выгнал их из квартиры, напоследок дав дурачку пинка. Но — чего с ним почти никогда не случалось — ему стало жаль торопливого дурачка. И почему-то себя самого. Когда торопишься, всегда проливаешь своё желание поверх и мимо, позорно и не по-мужски, и твое торжество превращается в детскую ночную игру. Нужно уметь ждать!

Лифт наконец остановился, и Карлос с удивлением обнаружил, что они попали прямо в квартиру: сразу от дверей начиналась большая комната, стены которой — от пола до потолка — были заставлены шкафами с книгами. Карлос в жизни не видел столько книг. В этой комнате свободно могли разместиться по крайней мере три хижины, вроде той, в которой он родился и вырос. Нерешительности Карлос не почувствовал, просто было странно, что столько места пропадает впустую. Матильда, оказавшись в квартире, примолкла и напоминала ему о себе только слабым движением руки. Они уже прошли через всю комнату к широкой деревянной лестнице, ведущей куда-то наверх, когда сзади раздался голос, и Карлос, обернувшись, увидел очень толстую чёрную женщину в белом переднике, с забинтованными руками. Матильда придержала Карлоса и сказала радостным тоном, что всё в порядке, она видела Билли, он скоро вернётся, а сама она зайдет к матушке позднее. Чёрная толстуха, не глядя на Карлоса, ответила «Да, мэм» и исчезла, но он почувствовал её недовольство и мгновенно напрягся. На обратном пути, подумал Карлос, может быть, на обратном пути… Надо разобраться, как там насчет чёрных женщин… Матильда на недовольство прислуги не обратила никакого внимания, а, может, просто не заметила, и они стали подниматься по лестнице. Карлос ожидал, что сейчас он попадёт в роскошную спальню с занавешенными окнами и кроватью под балдахином. Он видел такие в телевизионных сериалах. Но, пройдя по коридору, они оказались на пороге небольшой, залитой солнцем комнаты, скорее напоминающей кабинет. Правда, кроме письменного стола и кресла тут стоял и большой старый диван.

Матильда закрыла дверь, почему-то понюхала воздух и предвкушающе и откровенно потянулась — так, что хрустнули суставы. Карлос почувствовал, что вполне готов снова сжать зубами большой розовый сосок, и подумал, что этот диван и будет тем местом, где они продолжат начатое в парке. А потом… Не спеши, приказал он себе и тут же выругался, потому что всё-таки заторопился и сделал шаг к Матильде. Она светло заулыбалась и покачала головой, давая ему понять, что ещё не время. И почему-то приложила палец к мягким бесформенным губам. Потом она выглянула в коридор и снова плотно прикрыла дверь, но Карлос заметил, что замка на этой двери нет. Матильда внимательно посмотрела на Карлоса, как будто что-то прикидывая в уме, и неслышными шагами прошла в конец кабинета, где обнаружилась ещё одна дверь. Матильда поманила Карлоса, и он, почему-то насторожившись, подошел поближе. Следующая комната была значительно просторнее, но кровати под балдахином не было и там. Зато по стенам были расклеены яркие детские картинки из мультиков. На полу лежал толстый и тоже ярко раскрашенный ковер. Карлос уже представил себе, как он валит на него большую Матильду, но его ошарашенный взгляд наткнулся на мирно стоящие вдоль стены три детских кроватки с пологами и развешанными на них игрушками. Это что же, детская? В душной, несмотря на ее размеры, комнате стоял лёгкий сладковатый дух. Странное место для развлечений… А Матильда сбросила туфли и, утопая неуклюжими ногами в густом ворсе ковра, улыбалась ему и делала приглашающие жесты.

— Ну чего ты испугался, солнышко? Иди сюда! Ну давай, — прошептала она, — ты же хочешь, я вижу, что хочешь. Ну не бойся, глупый!

Гринго, снова подумал Карлос, и его почему-то потянуло перекреститься. Как в детстве, на облезлую статуэтку Богородицы на материнском комоде. Но тут же вернулось ощущение яростной, недопитой в парке свободы, и он, сжав зубы, пошел на Матильду, чувствуя себя могучим, забывшим обо всех кнопках лифтом, летящим то ли вверх, то ли вниз…

— А после, — не замечая его состояния, нежно сказала Матильда, — после я тебя… Да вот иди сюда, взгляни сам.

Она шагнула к одной из кроваток и откинула полог. Из легкой цветастой пелёнки на Карлоса смотрело совсем не детское, а вполне мужское, плохо побритое круглое лицо с длинным носом и маленькими колючими глазками. Глазки посмотрели на Карлоса, потом на Матильду, и уголки губ капризно искривились. Судя по росту и непомерно большим, вылезшим из пелёнки ступням, в кроватке лежал довольно толстый карлик. Карлос отшатнулся.

— Ну что ты, солнышко! Видишь, Зизи уже проснулся и тоже, наверное, хочет есть. Но ты первый, конечно же, ты первый! Зизи подождет. Ну давай, солнышко, не капризничай, у меня не капризничают. Сейчас я дам тебе сисю, а потом — в кроватку.

Матильда легко, как в парке, выпростала из платья грудь, и та мягко заколыхалась на тёмной материи — белая, почти слепящая в солнечном свете. Только сосок уже не казался помятым, он потемнел и набух, как будто действительно налился молоком. Карлос попятился. Он мог бы надругаться над этой женщиной, выжать, расплющить, раздавить её груди, он мог бы наступить ногой на её скользкий гладкий лобок и потом, дальше… Но только если бы ему этого захотелось. А сейчас Карлос, кажется, хотел только одного — уйти подальше из этой ненормальной детской комнаты, от страшного карлика и от самой Матильды. Но с места не сдвинулся. Потому что Матильда вздохнула, пожала плечами и, погладив себя по соску, сказала, что если он такой противный глупый мальчишка, то в наказание она сначала покормит Зизи. Почему-то она была уверена, что Карлос никуда от неё не денется. Хотя он точно помнил, что двери не заперты. Да и вообще, кто осмелился бы его остановить? И раньше никто, а уж теперь… Но всё равно — а может быть, именно поэтому? — он не сдвинулся с места и смотрел, как Матильда присела, опустила боковую решётчатую стенку кроватки и легко потянула к себе карлика. Тот покорно и неловко перебрался к ней на колени. В распахнувшейся пелёнке мелькнула его грубая мужская нога с жёлтыми длинными ногтями. А потом Матильда дала ему грудь, и большая — с жесткими и взъерошенными, как у самого Карлоса, волосами — голова карлика показалась на этом пышном подрагивающем фоне и впрямь детской…

Карлос мог бы поспорить, что это не игра воображения. Ярко освещенная солнцем Матильда вдруг засветилась сама! Присев на ковер, она обнимала издающего чмокающие звуки Зизи. Её улыбка совсем изменилась, как будто повернулась внутрь, а глаза, чуть скошенные к карлику, потеплели и стали глубже. Она светилась не отраженным солнечным светом, как незадолго до этого её грудь, а совершенно сама по себе. Потому что окно находилось сбоку, а свет, её свет, шёл от рук, от лица и лёгким золотистым туманом кружился над её головой. И поза этой женщины, и неуклюжая фигурка на её коленях, и даже свечение были удивительно знакомы Карлосу. Он вдруг унизительно позавидовал карлику, потому что понял, что снова поторопился и не распробовал толком содержимое её груди. Он почувствовал себя действительно беспросветно тёмным и грязным мексом, тупой вонючкой, достойной всю жизнь ковыряться в грязи, а не мечтать о далёких — невыносимо далёких! — белых женщинах, в которых он совсем ничего не понимает… А ещё решил было, что способен их обмануть!

Карлос, не удержавшись, рухнул на колени, чувствуя над собой силу настолько большую, чем собственная, что даже и не помышлял о сопротивлении. Сладкое унизительное раскаяние выжимало из его глаз колючие слёзы, но Карлос забывал их вытирать. Тут Матильда подняла голову, окинула его тёплым и светлым, как молоко, взглядом и слегка переменила позу. И тут же слегка засветилась её нога, белая и как будто потерявшая чёткие очертания. Этого Карлос вынести уже не мог. Он рухнул животом на мягкий ковер и пополз к Матильде, чувствуя себя никчёмным и бесполезным, как давно перегоревшая лампочка. Но он знал, что если сейчас прикоснется к ней… если попадет в круг её мягкого света… Знал, что ощущение лёгкости и свободы, пережитое им в парке, на груди Матильды, — только малая часть той радостной несвободы, до которой ему осталось совсем немного. Карлос уже дополз, уже коснулся губами и языком пальцев на ноге, почему-то ощутив при этом вкус выкрашенного масляной краской старого дерева… Он припомнил этот вкус — вкус той самой статуэтки, ноги которой мать заставила его целовать после того, как он… Странно, он никогда не вспоминал об этом раньше!

Вдруг резко и громко хлопнула дверь, и по комнате пробежался легкий сквознячок. Но и его хватило, чтобы сдуть с Матильды её сияние. Матильда пошевелила толстой ногой, карлик проворно соскочил с её колен и, путаясь в пелёнке, убежал куда-то в угол. Карлос ещё успел удивиться, прежде чем понял, что опять — и теперь уже непоправимо — поторопился. Жалкое и так долго копившееся торжество стало неудержимо вырываться из него. Совсем как не к месту вспомнившийся дурачок Хозе, Карлос взвизгнул, перекатился на спину и, понимая, что не успевает, изо всех сил рванул застежку на джинсах. И сразу же увидел стоящую в дверях немолодую маленькую и худую женщину с высоко приподнятыми бровями на круглом лице. Она стояла, прислонившись к косяку, засунув руки в карманы длинного, почти до пола, халата.

— Мама, — беззаботно сказала Матильда откуда-то из-за спины, — а у меня новый бэби! Он приятель Билли, и я решила, что вполне могу привести его к нам.

— Идиотка, — тихо и устало проговорила женщина у дверей, — мало тебе домашних… В психушку хочешь?

— Да, — ответила Матильда, и Карлос понял, что она встала во весь рост, — давай расскажи мне, что я сошла с ума. Ну расскажи! А вы все — ты и твой идиот племянничек с его никому не нужными талантами — вы нормальные? Зачем ты опять всё начинаешь сначала? Разозлилась, что твой обожаемый Билли удрал из дома? Так не волнуйся, он жив и здоров, гуляет по городу, сама видела. А в мои дела не суйся! Я тебе не Билли, нечего ко мне без предупреждения входить, понятно?! Только Зизи испугала…

У Карлоса снова возникло странное чувство, что Матильда нависает над ним всей своей массой. Он ещё не пришел в себя: слёзы постыдно застыли на щеках, а на развороченных джинсах расплывалось липкое тёплое пятно. Маленькая женщина у дверей опустила брови и прикрыла, словно на секунду притушила, глаза. И тут закричала Матильда. Женщина в халате вздрогнула и попятилась, а Карлос вскочил. Матильда кричала так, как будто поднимала голосом тяжесть. Это был не протяжный долгий крик, а множество коротких рычащих звуков, заканчивающихся пронзительным взвизгиванием. Карлос метнулся к двери, но на ходу оглянулся. Лицо Матильды жутко перекосилось, огромная, оставшаяся голой грудь подпрыгивала вверх и грузно падала вниз, потому что Матильда резко, в такт своему крику, приседала и выпрямлялась. Краем глаза Карлос заметил забившегося в угол и накрывшегося пелёнкой дрожащего карлика. Наверное, подумал Карлос, так и надо. И снова ощутил во рту вкус выкрашенного дерева. Маленькая женщина решительно ухватила Карлоса за рукав, вытянула из комнаты и захлопнула дверь. Удивительно, но крик сразу же прекратился. Женщина прислушалась, кивнула своим мыслям и посмотрела на Карлоса. Она заметила пятно на его джинсах и, чуть приподняв подбородок, усмехнулась.

— Что, понравилась тебе Матильда? — громко, так, чтобы было слышно в другой комнате, спросила женщина. — Ладно, можешь не отвечать. Она ведь тоже как-никак из МоцЦартов… Хочешь у нас работать? Ну, может, не так, как этот ее Зизи, но здесь, в доме, на всем готовом. А то Леди не справляется. Пока на время, а там посмотрим. Ну, хочешь?

Карлос неопределенно кивнул. Сейчас он и сам не знал, чего именно ему хочется. Стоило крику прекратиться, как он сразу же понял, почему кричала Матильда и что означали её странные приседания. Однажды — очень давно — так кричала и двигалась его мать… Поэтому его не смутило то, как резко изменилась Большая женщина. Его не смутило даже то, что переполнявшая его недавно свободная сила куда-то ушла, а новой он так и не получил… Карлос кивнул головой ещё раз: конечно, он готов остаться в этом доме. Даже бесплатно.

— Хорошо, — сказала женщина и, покосившись на дверь, заговорила вполголоса, — очень хорошо. Сейчас идем вниз на кухню, я представлю тебя Леди. А ты… — она запнулась, — ты действительно знаком с Билли? Знаешь, где он сейчас?

Было понятно, что она спрашивает про того убежавшего Очкарика. Карлос понятия не имел, куда тот мог подеваться, но почему-то опять утвердительно кивнул. Женщина внимательно посмотрела Карлосу в глаза и прошептала, что тогда визит к Леди отменяется. Он должен помочь ей найти Билли. Из комнаты, где осталась Матильда, не доносилось ни звука. Ну что ж, искать Очкарика, так искать. Женщина снова ухватила его за рукав и быстро повела по бесконечному коридору в маленький круглый зальчик — не больше их комнаты в Бронксе. Здесь стояли несколько растений в кадках и пара кресел. Женщина приказала ему подождать, и Карлос покорно опустился на мягкое сиденье. Сама же она юркнула обратно в коридор и скрылась. Мокрые брюки раздражающе прилипли к ноге, но Карлос не шевелился. Ему вспомнилась мать со старой деревянной Богородицей в руках, сразу же после того, как он… Мать тогда кричала, что его разобьет молнией, что он сгорит в аду и много чего ещё. И заставила целовать грубо вырезанные из дерева ноги. Тогда он, конечно, не знал, чем всё это для него обернется…

Маленькая женщина появилась перед ним неожиданно, и Карлос даже не сразу узнал её: в джинсах и куртке она напоминала подростка, только лицо с заметным слоем пудры выдавало возраст. Женщина затормошила Карлоса, и он побежал за ней к лифту. Когда покрытый мягкой тканью пол кабины дрогнул и пошел вниз, Карлос легко усмехнулся своей недавней глупости. Теперь-то он это понимает. Лифт — это только так, игрушка, которая мотается туда-сюда, что-то вроде холодной деревянной Богородицы, а вот то, что им управляет… Поэтому он даже не удивился, когда невидимая сила вдруг резко и тяжело опустилась на его плечи, прижимая к полу. Раздался железный скрежет, и кабина остановилась. Удержаться на ногах не было никакой возможности. Карлос упал набок и с удивлением увидел, что на него падает маленькая женщина. Она больно ударила его локтем в живот, вскрикнула и отлетела в сторону. И тогда раздался нечеловечески громкий, заполнивший всю кабину голос: