Веймар 1918—1933: история первой немецкой демократии: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Центральное руководство КПГ имело теперь возможность оправдывать свое негативное отношение к локальным и региональным советским республикам, обращаясь к опыту мюнхенских событий. После убийства Лео Йогихеса все больший вес в руководстве партии приобретал Пауль Леви, считавший себя душеприказчиком Розы Люксембург. Адвокат из состоятельной буржуазной еврейской семьи, блестящий аналитик и вдохновенный оратор, он видел в левых радикалах, склонных к путчизму, самую большую проблему КПГ. Размежевание с этими элементами он считал единственным шансом сделать КПГ массовой революционной партией и оставить позади НСДПГ, которая до сих пор была единственной партией, извлекавшей для себя пользу из растущего недовольства рабочих. Своего первого успеха Леви добился на нелегальной всегерманской конференции, состоявшейся в Берлине в середине июня 1919 г.: КПГ резко размежевалась с синдикализмом, поскольку тот не признавал необходимости строительства строго централизованной пролетарской партии и стремился к организации локальных путчей, что было неприемлемо для компартии^{68}.

НСДПГ, бывшая по сравнению с КПГ политическим гигантом, тем не менее испытывала несравнимо большие внутренние противоречия, чем коммунистическая партия. Наиболее серьезную роль в поляризации мнений весной 1919 г. сыграли споры вокруг советской системы. На Берлинском «революционном съезде партии» в марте Эрнст Доймиг, решительный сторонник «чистой советской системы», добился включения в «Программный манифест» пункта, в котором система советов как боевая организация пролетарской революции и диктатуры пролетариата называлась необходимым условием осуществления социализма. Зато в своих актуальных партийных требованиях, написанных рукой умеренного председателя партии Гуго Гаазе, НСДПГ настаивала лишь на «включении системы советов в Конституцию» с целью гарантировать им «полноправное участие» в законодательной деятельности, государственном и муниципальном управлении, а также в работе предприятий. Противоречие между этими двумя толкованиями системы советов были столь очевидны, что делегат Клара Цеткин, недавно примкнувшая к КПГ и все еще не вышедшая из НСДПГ из тактических соображений, иронически заметила, что «сосуществование системы советов и парламента» похоже на бракосочетание кролика с карпом^{69}.

Менее противоречивыми выглядели попытки примирить систему советов и парламентскую демократию, предпринятые социал-демократами большинства и Свободными профсоюзами. Обе организации весной 1919 г. пришли к пониманию того, что определенные уступки идее советов неизбежны, если требуется сдержать процесс радикализации рабочего движения. В апреле к руководству Свободных профсоюзов пришла группа молодых функционеров во главе с председателем профсоюза работников деревообрабатывающей промышленности Теодором Лейпартом, считавших вредной прежнюю конфронтацию между профсоюзами и советами. Они стремились предложить новую идею: интегрировать производственные советы в профсоюзы и создать общими усилиями «производственную демократию». Социал-демократы большинства на своем первом послевоенном партийном съезде в июне 1919 г. в Веймаре выработали руководящие принципы, предусматривавшие создание экономических советов наряду с политическим парламентом. Экономические советы должны были иметь право законодательной инициативы и экспертной деятельности, но не право вето на решения парламента. Таким образом гарантировался абсолютный приоритет всенародного представительства, а отказ от «чистой советской системы» не мог быть сформулирован более однозначно.

Поэтому если для производственных и экономических советов вырисовывалось некое будущее, имеющее подсобой правовую основу, то дни местных советов рабочих и солдатских депутатов были сочтены. Эти советы, созданные на заре революции, рассматривались сначала лишь как эрзац будущего народного представительства. Однако и после формирования парламентов земель все еще не была решена одна из главных задач, которую ставили перед собой советы, а именно: демократизации армии и гражданского управления. Ради решения этой задачи, очевидно, полагая, что у народных представителей не хватит необходимой энергии, даже умеренные рабочие и солдатские советы потребовали весной 1919 г. долгосрочных гарантий своих прав конституцией. Подобное двоевластие местных рабочих и солдатских советов, с одной стороны, и демократически избранных общинных и окружных советов — с другой, исключалось уже по финансовым соображениям. В Пруссии уже вскоре после выборов в законодательное земельное собрание 26 января 1919 г. многие органы общинного самоуправления и городские собрания депутатов отказались финансировать расходы местных советов. В свою очередь, министр внутренних дел социал-демократ Гейне регулярно отклонял их жалобы по этому поводу. Контрольные функции советов Гейне терпел лишь до середины июня 1919 г. и только в округах. Только к этому времени, через восемь месяцев после Ноябрьской революции, окружные комитеты, созданные на основе старой избирательной системы, были легитимно заменены на новые, демократические.

Центральный совет Германской социалистической республики, еще в феврале 1919 г. заявлявший о необходимости сохранения советов рабочих депутатов до тех пор, пока не произойдет демократизация власти, уже осенью смирился с неизбежным. После того как министр финансов Пруссии сообщил, что в бюджете на 1920 г. не предусматриваются средства для советов, Центральный совет отказался от давно запланированных новых выборов депутатов — теперь уже навсегда. Осенью и зимой 1919 г. почти все еще оставшиеся советы распались. «Чистые» солдатские советы исчезли уже весной 1919 г., в ходе демонтажа кайзеровской военной машины. Между тем во многих местах утвердились возникшие в конце 1918 г. так называемые «гражданские советы»: совместные комитеты буржуазных союзов, часто отвечавшие на забастовки рабочих «контрзабастовками» — закрытием предприятий, магазинов и медицинских практик^{70}.

Дело социализации, ради которого рабочие массы бастовали весной 1919 г., не преуспело при правительстве Шейдемана. Рейхсминистр экономики социал-демократ Рудольф Виссель перенял у своего статс-секретаря Вихарда фон Меллендорфа представления о «коллективной экономике», носившие резко консервативные, даже авторитарные черты. Меллендорф стремился к «народному хозяйству, которое планомерно ведется на благо народа и контролируется обществом». В этой системе принципиально сохраняется частная собственность на средства производства, однако ее должна была ограничивать система корпоративного самоуправления и публичного контроля. Меллендорф и Виссель собирались также «ограничить» рабочих важнейших секторов экономики, которые де-факто должны были быть лишены права на забастовку, поначалу сроком на один год.

Идея «коллективной экономики» в трактовке Висселя и Меллендорфа вызвала в коалиционном кабинете сопротивление как со стороны социалистов, так и со стороны либералов. Министр продовольствия социал-демократ Роберт Шмидт заявил, что социализм в смысле Эрфуртской программы СДПГ 1891 г. означает не только контроль над производством, но и переход владения из частной собственности в общественную. Совершенно другого плана были возражения представителя ДДП рейхсминистра финансов Георга Готейна. Для него «регулируемая плановая экономика» Висселя сводилась к «увековечиванию принудительной экономики в капиталистическо-цеховых формах».

Определенную конкретизацию проект «коллективной экономики» получил после принятия в марте и апреле 1919 г. Национальным собранием двух законов, подготовленных имперским министерством экономики — об угольной и калийной промышленности. Оба закона не затрагивали прав частной собственности, а превращали эти отрасли, уже в высокой степени картелированные, в принудительные синдикаты. Как в Угольном, так и в Калийном имперском советах предприниматели были представлены существенно сильнее, чем рабочие. При такой конструкции было маловероятно, что в сфере ценовой политики будут приняты какие-либо решения не в пользу предпринимателей. Оба закона в любом случае не уменьшали политической власти горнопромышленников. Столь же мало мог что-либо изменить в общественном соотношении сил предложенный СДПГ закон о социализации, принятый Национальным собранием 13 марта 1919 г., несмотря на голоса против со стороны правых партий. В соответствии с его положениями рейх имел право за соответствующую компенсацию переводить в «общественное хозяйствование» определенные годные для этого предприятия. Однако закон не предусматривал обязательного обобществления какой-либо отрасли.

Доклад Комиссии по социализации угольной отрасли, представленный в середине февраля 1919 г. и являющийся одним из самых проработанных документов, порожденных дебатами по проблеме социализации, правительство Шейдемана направило в Национальное собрание лишь после того, как оно уже одобрило оба законопроекта Висселя, т. е. когда вопрос о социализации был уже фактически решен. В этом документе большинство экспертов обосновывало свою поддержку идеи обобществления угледобывающей отрасли не только тем, что уголь составляет основу всей промышленной жизни, но и тем, что благодаря своему монопольному положению угольная промышленность обладает властью, уже давно требующей общественного вмешательства. Однако Комиссия трактовала «социализацию» не как огосударствление, скорее, она планировала сделать собственником предприятий угольной отрасли самостоятельное хозяйствующее образование — Германское угольное общество. В контрольный орган, Угольный совет, должны были, по предложению комиссии, входить в равных пропорциях представители руководства предприятий, рабочих, рейха и «потребителей», к последним относились промышленные покупатели угля. Из 25 представителей рейха 10 предполагалось избирать парламентом, причем чиновников не могло быть более 5 человек. Комиссия считала, что статус Угольного общества как самостоятельного юридического лица будет иметь для Германии особое преимущество: в этом случае в отличие от государственной собственности угольное общество не могло считаться «общественным имуществом», которое Антанта, согласно договору о перемирии, рассматривала в качестве гарантий по своим репарационным требованиям. Посредством такой конструкции эксперты надеялись лишить силы один из стандартных аргументов противников социализации.

Обобществление угольной промышленности в том виде, к которому стремилась Комиссия по социализации, могло бы существенно изменить соотношение сил в немецком обществе. Модель, предложенная экспертами, отличалась в положительную сторону от синдикалистских и бюрократических решений; она обеспечивала общественный контроль над важнейшим сектором немецкой экономики, не угрожала его производительности и учитывала претензии работников на участие в управлении предприятиями. Если бы эта модель была воплощена, то одна из властных элит, отрицательно настроенная по отношению к новому демократическому государству, потеряла бы свое влияние. Менее вероятно то, что таким решением, не имеющим ничего общего с рабочим самоуправлением, удовлетворилась бы радикальная часть пролетариата. Однако все свидетельствовало о том, что республика могла увеличить поддержку в рабочей среде, лишив главных врагов рабочих хотя бы части власти^{71}.

Провал социализации угольной промышленности произошел в первую очередь не оттого, что эта идея не нашла поддержки большинства в Национальном собрании. Коалиция СДПГ с умеренными буржуазными партиями вряд ли распалась, если бы социал-демократы выступили с предложениями Комиссии по социализации как со своими собственными. Важнее было то, что социал-демократы и Свободные профсоюзы не считали, что время изменений в отношениях собственности уже пришло. Сначала восстановление экономики, потом социализация: такой последовательности придерживалась крупнейшая политическая партия в Германии даже тогда, когда стало очевидно, что время работает против социализации угольной промышленности. Укрепление власти собственников шахт усилило правый фланг промышленного лагеря, а это, в свою очередь, способствовало усилению крена влево в рабочем движении. В проигравших оказались умеренные силы как среди буржуазии, так и внутри рабочего класса, на сотрудничестве которых основывалась не только Веймарская коалиция, но и республика в целом.

Глава IV

Проблемный мир

Моральный разрыв с прошлым кайзеровской империи удался в 1918–1919 гг. в столь же малой степени, как и в сфере экономики. Хотя шанс для этого предоставлялся исключительный: правда о развязывании Первой мировой войны стала доступна широкой публике уже весной 1919 г. В ноябре 1918 г. народные уполномоченные поручили независимому социал-демократу и помощнику статс-секретаря министерства иностранных дел Карлу Каутскому, а также представителю социал-демократического большинства Максу Кварку, занимавшему аналогичную должность в имперском бюро внутренних дел, собрать и опубликовать все германские документы, относящиеся к возникновению войны. Несмотря на разрыв между СДПГ большинства и НСДПГ в начале января 1919 г., Эберт специально просил Каутского направить все свои усилия на издание документов. После того как Кварк оставил свой пост, Каутский занимался подготовкой публикации в одиночку.

Незадолго до завершения Каутским этого труда, 22 марта 1919 г., кабинет Шейдемана в отсутствие Эберта рассматривал вопрос о вине Германии в развязывании войны. Как отмечал ранее рейхспрезидент, на парижских мирных переговорах потребуется четкая позиция Германии по этому вопросу. После отказа Англии передать экспертизу вопроса нейтральной стороне, Германии придется осуществить ее самостоятельно. При этом было необходимо, по мнению Эберта, «как можно серьезнее осудить грехи старого правительства», а позицию нового изложить в специальном меморандуме. Кроме того, Эберт предложил создать специальный Государственный суд, который мог бы установить степень вины в развязывании войны отдельных высокопоставленных лиц.

Большинство министров согласились с рейхспрезидентом, за одним характерным исключением. Министр финансов Ойген Шиффер, ранее член партии национал-либералов, в ноябре 1918 г. перешедший в ДДП, предостерег коллег, заявив, что «признание вины отнимет у нашего народа остатки самоуважения, а противников превратит в триумфаторов». Шиффер назвал войну «превентивной» и не усматривал никакой вины Германии в том, что она пыталась вырваться из враждебного «окружения», которое «через год или два накинуло бы нам петлю на шею». Публикация немецких документов о начале войны, полагал он, «лишь навредит нам как внутри страны, так и за ее пределами». Ответ социал-демократа Эдуарда Давида, рейхсминистра без портфеля, был не менее показателен. Он заявил, что союзники и так уже знают обо всем том, что в этих документах наиболее серьезно компрометирует Германию. Однако «если мы вместе с Шиффером признаем превентивный характер войны, то мы признаем все, в чем нас упрекает Антанта». Премьер-министр Филипп Шейдеман не посчитал нужным принять участие в этой дискуссии.

18 апреля 1919 г. кабинет вновь рассматривал вопросы о вине Германии в развязывании войны. Досье, собранное Каутским, было уже представлено в распоряжение правительства, и теперь нужно было решить, как им распорядиться. Документы министерства иностранных дел не оставляли сомнений в том, что во время июльского кризиса 1914 г. руководство рейха оказывало давление на Австро-Венгрию, чтобы та объявила войну Сербии, и таким образом, правительство Бетмана — Гольвега несло главную ответственность за развязывание Первой мировой войны. Рейхсминистр юстиции Йоханнес Белл, представитель Центра, выступил в своем докладе против публикации этих документов, поскольку они, по его словам, рисовали одностороннюю картину, невыгодную для Германии. Документы, по мнению Белла, касались лишь короткого предвоенного периода, а события в целом можно было понять лишь в связи со всей предысторией войны, политикой изоляции со стороны Англии, реваншистской политикой Франции, панславистской и великосербской политикой.

Давид, содокладчик Белла, напротив, выступил за публикацию документов, полагая, что в сложившихся обстоятельствах может помочь лишь «полная ясность и правда». По его мнению, необходимо было указать на то, что люди, участвующие теперь в работе правительства, не знали об этих материалах ни в начале войны, ни в ходе мирового конфликта и что современная Германия уничтожила старую политическую систему полностью. Впрочем, и по его мнению, в предыстории войны имелись некоторые смягчающие моменты, которые если и не оправдывали превентивную войну, то по крайне мере ее объясняли. В итоге кабинет вновь не пришел к единому мнению. Шейдеман, не вмешивавшийся в дебаты, рекомендовал в конце заседания, несмотря на возражения Давида, «в настоящее время воздержаться от публикации документов».

Тем не менее 11 июня 1919 г. подборка немецких ведомственных документов была опубликована. Однако «Белая книга по вопросу ответственности виновных в развязывании войны», изданная министерством и ностра иных дел, как обоснованно отметил Каутский, была «чем угодно, но не попыткой разрыва с политикой свергнутого режима». Более подробные, восходящие к досье Каутского, «Германские документы о начале войны» вышли в свет лишь в конце 1919 г. — слишком поздно для того, чтобы повлиять на оценку немцами условий мира или даже на сами мирные условия. Попытка решить вопрос виновности в развязывании войны юридическим путем также провалилась. Правительственный законопроект, предусматривавший создание чрезвычайного Государственного суда, был отклонен конституционным комитетом Национального собрания 16 августа 1919 г. Вместо этого было предложено создать специальную следственную комиссию, которая в основном должна была заняться выяснением причин начала войны, ее продолжения, а также причин поражения Германии. Пленум принял это предложение 20 августа. Однако надежды на то, что следственная комиссия сумеет лишить исторические спорные вопросы политической взрывоопасности, не оправдались. 18 ноября 1919 г. Гинденбург в своих показаниях перед этой комиссией процитировал некоего английского генерала, оставшегося безымянным, вложив ему в уста те слова, которые он хотел произнести от своего имени: немецкая армия была поражена ударом в спину. Таким образом получила свое классическое воплощение легенда об «ударе кинжалом в спину»^{72}.

Непредвзятое и откровенное изучение участия Германии в развязывании войны требовало в начале 1919 г. огромного мужества. Те, кто выступали за публикацию немецких документов, как правило надеялись впечатлить Антанту столь честной позицией и добиться более мягких условий мира. Противники публикации опасались противоположного эффекта: легитимации самими немцами «карательного» мирного договора. На самом деле для союзников ответ на вопрос об ответственности центральноевропейских держав за войну был очевиден, и ничто не свидетельствовало о том, что признание Германией вины могло бы повлиять на мирные условия. Однако в долгосрочной перспективе Германия, демонстративно порвавшая с прежней политической системой, могла надеяться на позитивную реакцию стран-победительниц. Опорные точки для усилий такого рода появились уже летом 1919 г.: это были протесты, которыми социалистические партии Италии, Англии и Франции ответили на мирный договор Версаля.

Достаточно- тяжело было определить возможные внутриполитические последствия публичного признания Германией своей вины в развязывании войны. Очевидно, что раскрытие сведений о ходе июльского кризиса 1914 г. привело бы к поляризации общественного мнения. Если бы собрание документов Каутского было опубликовано в апреле 1919 г., то правительство рейха и Веймарскую коалицию скорее всего обвинили бы в недостатке патриотизма и даже предательстве немецких интересов. Однако противостояние с радикальным национализмом и без этого было неизбежным, и вопрос о виновности в развязывании войны давал возможность перейти в наступление против сторонников войны и ее продолжения. С другой стороны, партии, находившиеся теперь у власти, в свое время поддержали военные приготовления Германии. Как бы они выглядели, признав, что они не смогли распознать то, что и военное, и гражданское руководство вводило их в заблуждение в течение четырех лет? Что случилось бы, признай они задним числом правоту тех, кто уже сразу после начала войны разоблачал как легенду заявления Германии о том, что война имеет оборонительный характер? Страх перед подобного рода признаниями был немаловажным фактором, удерживавшим большинство действующих лиц от откровенного раскрытия исторической правды.

7 мая 1919 г. в Версале германской делегации были переданы «условия мира союзных и ассоциированных правительств». Немецкая общественность, ни в коей мере не подготовленная правительством страны к очевидным тяжелым жертвам, ответила на мирные условия воплем возмущения. В подавляющем большинстве немцы ожидали «мира Вильсона» — мирного договора под знаком компромисса и взаимопонимания, основанного на праве самоопределения всех народов, включая немецкий. Однако условия мира при первом прочтении выглядели так, будто пером держав-победительниц водил не американский президент, а дух «смертельной вражды».

Наиболее тяжелыми среди многочисленных территориальных уступок, которые союзники потребовали от Германии, была потеря территорий на востоке империи. Польше отходила вся Верхняя Силезия, Познань и большая часть западной Пруссии, причем восточная Пруссия оказывалась отрезанной от основной территории страны. Мемельская область поступала в распоряжение Антанты; Данциг был объявлен вольным городом под управлением комиссара Лиги Наций — организации, которую еще предстояло создать. Если бы в основу договора была положена идея права народов на самоопределение, то вопрос о вхождении территорий рейха в состав Польши однозначно решился бы в пользу польского государства только лишь в случае с Познанью. Но право выбирать между Польшей и Германией было поначалу признано только за населением южных районов Восточной Пруссии и территорий западной Пруссии восточнее Вислы, в районе Мариенбурга и Мариенвердера. Для победителей первоочередной задачей было создание жизнеспособной Польши с сильным промышленным потенциалом и прямым выходом к Балтийскому морю. Демократическая легитимация территориальных уступок отступала перед этой задачей на задний план.

Менее шокирующими для немцев оказались значительные территориальные уступки на Западе: возврат Эльзаса и Лотарингии Франции весной 1919 г. никем не подвергался сомнению. В случае с районом Ойпен-Малмеди, отошедшем к Бельгии, было даже проведено голосование, хотя итоги плебисцита вряд ли имели отношение к реальности по причине грубой манипуляции. Область Саара, которую стремилась присоединить Франция, сроком на 15 лет передавалась под управление Лиги Наций. После чего ее судьбу должен был решить плебисцит.

В отношении Рейнской области Франции также пришлось пойти на уступки: левобережные территории не были отделены от Германии, над ними даже не предусматривался постоянный военный контроль Антанты. Зато условия мира диктовали эшелонированную по зонам оккупацию сроком на 5, 10 и 15 лет в зависимости от зоны и долгосрочную «демилитаризацию» левобережной Германии. На самом севере рейха вновь вступал в силу принцип самоопределения: население северного Шлезвига могло выбирать между Германией и Данией. Зато в другом случае мирный договор опять препятствовал праву на самоопределение: устанавливался запрет на присоединение к рейху Германской Австрии.

Чтобы воспрепятствовать нападению Германии на соседей в будущем, страны-победительницы наложили на нее радикальные ограничения в военной сфере. Воинская повинность ликвидировалась, армия сокращалась до 100 000, а флот до 15 000 профессиональных военнослужащих. Германии запрещалось впредь иметь воздушный флот и подводные лодки, равно как танки и химическое оружие. Генеральный штаб распускался. Океанский флот должен был быть, за небольшим исключением, передан победившим странам (это условие не было выполнено, так как военные 21 июня 1919 г. затопили все суда под Скапа-Флоу).

Всего в результате мирного договора Германия теряла седьмую часть территории и десятую часть населения. С экономической точки зрения наиболее существенной стала потеря Германией (если также учесть раздел в 1921 г. Верхней Силезии) трети всех угольных и трех четвертей рудных месторождений. К этому следует добавить потерю колоний. Что касается требования о возмещении военных убытков и потерь, то победители не смогли договориться об окончательной сумме репараций. Решение этой проблемы было отложено на будущее. Некоторые репарационные выплаты союзники, напротив, смогли установить сразу. Германия должна была отдать весь свой кабель дальней связи, 90 % торгового флота и 11 % поголовья крупнорогатого скота. В течение десяти лет страна должна была ежегодно поставлять около 40 миллионов тонн угля во Францию, Бельгию и Люксембург и Италию. Обоснование таких репарационных требований было дано в статье 231 «Ответственность за развязывание войны» мирного договора. Германия и ее союзники были названы зачинщиками войны и ответственными за все потери и ущерб, нанесенный союзным и ассоциированным державам^{73}.

В правительственном лагере поначалу взяли верх те, кто считал условия мира неприемлемыми и собирался заблаговременно заявить об этом публично. Первым из состава правительства Шейдемана высказался беспартийный, но близкий к ДДП министр иностраиных дел граф Брокдорф-Ранцау, позиция которого, доведенная до логического конца, позволяла лишь отклонить условия мира. Либеральный профессиональный дипломат заявил о своей точке зрения еще 7 мая, при передаче условий мира в Версале, сославшись на «силу ненависти», «которая противостоит здесь мне» и резко выступив против тезиса о вине одной Германии в развязывании мировой войны. 12 мая еще на шаг дальше пошел премьер-министр Германии. На митинге Национального собрания в актовом зале Берлинского университета глава правительства задался риторическим вопросом: «Какая рука не отсохнет, заковав себя и нас в такие кандалы?» Товарищ Шейдемана по партии, прусский министр-президент Пауль Хирш, выдвинул лозунг «Лучше умереть, чем стать рабом!», а президент Национального собрания, депутат от Партии Центра Константин Ференбах пригрозил Антанте даже новой мировой войной. «Этот договор… есть увековечивание войны. И теперь я обращаюсь к нашим врагам на понятном им языке, и говорю: Метогеэ ез1о!е, тткл, ех оззШиэ иИог(Помните, враги, из останков [павших] родится мститель). В будущем немецкие женщины станут рожать детей, и эти дети порвут рабские цепи и смоют причиненный нам позор с лица немецкого народа».

Некоторое время казалось, что протест против условий мира создал в стране единый фронт, куда вошли представители всех партий, начиная с немецких националистов и заканчивая социал-демократами. В совместном заявлении головных союзов предпринимателей и профсоюзов от 20 мая проект мирного договора в Версале был назван «смертельным приговором немецкой экономической и народной жизни». В нем говорилось, что с незапамятных времен еще не совершалось такого преступления против столь большого, трудолюбивого и благонравного народа, как то, что запланировано в отношении Германии. Былые планы военной экспансии германской промышленности не помешали теперь предпринимательским союзам выступать совместно с профсоюзами против «ограбления наших колоний и всех наших иностранных владений» и заверять, что они ожидали «мира права, свободы и примирения народов»^{74}.

Внутри правительства прежде всего министры от ДДП стремились убедить коллег отказаться от подписания договора. Они получили поддержку со стороны социал-демократов Отто Ландсберга и Густава Бауэра, министров юстиции и труда, а также главы почтового ведомства Гисбертса, представителя Центра. Сторонники жесткой линии надеялись своим поведением укрепить «тыл» немецкой делегации, пытавшейся в Версале добиться смягчения условий мира. Для ДДП определенную роль играл также расчет на то, что партия вполне безопасно может позволить себе сказать «нет» договору, поскольку в Национальном собрании и без демократов наберется большинство для принятия условий мира. Противоположную позицию занимал министр без портфеля Матиас Эрцбергер, председатель германской Комиссии по перемирию, а также его коллеги, социал-демократы Давид и Носке. Будучи сторонниками «реалистической политики», они осознавали, что в случае отказа Германии от договора, союзники оккупируют территорию всей страны, которая не сможет даже попытаться этому противостоять из-за слабости своих вооруженных сил. Носке мог сослаться на мнение первого генерала-квартирмейстера Грёнера, полностью совпадающее с его собственным, что придавало аргументам министра рейхсвера дополнительный вес^{75}.

Таким образом, из правительственных партий только одна — ДДП — заняла по отношению к мирному договору солидарную — отрицательную позицию. СДПГ и Центр были расколоты. Социал-демократическая фракция Национального собрания 12 мая, вопреки рекомендациям выдвинутого на пост председателя партии Германа Мюллера, высказалась подавляющим большинством (против было только 5 голосов) за то, чтобы объявить условия мира неприемлемыми. В Партии Центра друг другу противостояли сторонники Эрцбергера и Гисбертса. С 16 июня противостоящие лагеря в обеих партиях вновь пришли в движение. В этот день союзники дали ответ на встречные предложения, выдвинутые немецкой делегацией 28 мая. По сравнению с условиями мира от 7 мая важным достижением стало согласие на решение вопроса о вхождении Верхней Силезии в состав Германии или Польши путем народного волеизъявления. Что касается Рейнской области, то союзники предусматривали возможность досрочного прекращения оккупации в случае «адекватного» поведения Германии. Однако в сопроводительной ноте союзники однозначно и по всем пунктам отвергли подход Германии к вопросу об ответственности за развязывание войны. По этому пункту германский протест вызвал лишь ужесточение позиции союзников. Германии был дан срок в пять дней, в течение которого она должна была принять или отклонить предложенные условия^{76}.