Веймар 1918—1933: история первой немецкой демократии: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Компромисс в сфере школьного образования обеспечил Веймарской конституции поддержку широкого большинства. 31 июля 1919 г. состоялось окончательное голосование: имперская конституция была принята 262 голосами против 75 при одном воздержавшемся. За конституцию проголосовали СДПГ, Центр и ДДП, против — НСДПГ, ДНФП и ДФП. 11 августа 1919 г. рейхспрезидент Фридрих Эберт подписал конституцию. Три дня спустя она вступила в силу с ее публикацией в «Имперском вестнике законов».

Эдуард Давид, министр внутренних дел от социал-демократов, чествовал 31 июля 1919 г. принятие конституции словами о том, что нигде в мире демократия не проведена более последовательно, чем в данном основном законе, а немецкая республика таким образом становится «самой демократичной демократией в мире». К восторженным отзывам Давида побудили прежде всего элементы прямой демократии. Тот же, кто смотрел на Веймарскую республику уже после Второй мировой войны, уже не мог подписаться под столь смелым заявлением. Именно в восхваляемых Давидом элементах плебисцита Веймарской конституции критики были склонны видеть существенную причину ее неудачи. Что касается референдумов и «народной инициативы», то едва ли можно согласиться с такой точкой зрения. Ни одна из «народных инициатив», состоявшихся между 1919 г. и 1933 г., не достигла успеха, в том числе и народная инициатива по плану Янга в 1929 г., значение которой для подъема национал-социализма зачастую переоценивается. Однако можно согласиться, что как раз на этом примере есть возможность наглядно убедиться в демагогической возможности использования процедуры плебисцита. Другая «народная инициатива», по вопросу экспроприации собственности княжеских семейств в 1926 г., приводится сторонниками прямой демократии как доказательство прогрессивности идеи народного законотворчества. Однако далее будет показано, что мобилизация масс, которой достигли инициаторы этого референдума, была для парламентской демократией чем угодно, но не выигрышем. В итоге Веймар по крайней мере не предлагает никаких аргументов в пользу идеи плебисцитарного «ослабления» представительной демократии^{90}.

Более значимым, чем «народная инициатива» и плебисцит, на весах критики оказывается другой элемент плебисцитарной демократии Веймарской республики — рейхспрезидент, избираемый прямым всенародным голосованием. Мандат, полученный непосредственно от народа, давал полномочиям президента, как бы тот их не использовал, демократическую легитимацию, которая легко могла войти в противоречие и конфликт с легитимацией рейхстага. К конституционным полномочиям президента относилось верховное командование над всеми вооруженными силами империи, право отдавать распоряжение о проведении референдума и распускать рейхстаг, по собственному усмотрению назначать и отправлять в отставку рейхсканцлера, который хотя и нуждался в доверии рейхстага, однако не избирался им, и, наконец, диктаторские полномочия в чрезвычайно неясно прописанном случае, когда «общественная безопасность или порядок в Германской империи серьезно нарушены или если грозит серьезная опасность такого нарушения» (статья 48/П). С точки зрения Национального собрания ситуация, в которой власть парламента целиком передается президенту, могла возникнуть лишь в случае чрезвычайного положения. Однако вводный закон[11] к статье 48, который должен был, насколько возможно, прописать нормы для такого случая, так и не был никогда принят. Таким образом, граница между чрезвычайным положением и нормальным состоянием оставалась весьма нечеткой.

Как полагает политолог Эрнст Френкель, отцы-основатели Веймарской конституции заимствовали институт всенародно избираемого президента из Соединенных Штатов Америки, недооценив при этом тот факт, «что отсутствие парламентской системы правления и связанные с этим особенности американской партийной системы внесли свой существенный вклад в то, чтобы сделать конгресс сильным и создать равновесие между плебисцитарными и представительными компонентами американской системы правления».

В Германии же плебисцитарные элементы конституции, в первую очередь сильный президент, ослабляли парламент. Опасным было не то, что исполнительная власть в чрезвычайных ситуациях получала широкие полномочия, а то, что речь шла о значительном усилении власти фактически неподконтрольного рейхспрезидента. Веймарская конституция никоим образом не содержала предохранительных мер, которые могли бы защитить правительство от неспособного к созидательной деятельности парламентского большинства. Если парламентская система давала сбой, то место на первом плане тут же занимал рейхспрезидент. Таким образом, это чрезвычайно облегчало партиям «бегство от ответственности». Френкель с резкостью комментирует этот врожденный недостаток нового парламентского порядка: «Отцы-основатели Веймарской конституции все еще никак не могли отказаться от мысли, что глава исполнительной власти призван для того, чтобы символизировать весь народ и защищать общие интересы. Из-за своего непонимания представительных задач парламента они создали плебесцитно-авторитарную конституцию. Народ, который не доверяет функцию представительства своему парламенту, страдает комплексом демократической неполноценности. Конституция, которую называли самой демократической в мире, была продуктом авторитарно-государственного мышления»^{91}.

К слабостям политической системы Веймара позднейшие критики относили также закрепленное в конституции избирательное право, основанное на принципе пропорционального представительства. Пропорциональные выборы, по распространенному в 1950-е годы мнению, сделали возможным раздробление партийной системы и возвышение национал-социализма, в то время как выборы, организованные по мажоритарному принципу относительного большинства, смогли бы предотвратить и то и другое. На самом деле пропорциональные выборы означали существенный шаг на пути демократизации избирательного права: они гарантировали такое распределение мест в парламенте, которое в большей степени соответствовало воле избирателей, чем мажоритарная система кайзеровской империи, и в особенности исключалась возможность формирования меньшинством избирателей парламентского большинства. Если бы начала парламентской демократии в Веймаре были бы осложнены таким искажением воли избирателей (вероятно, в пользу левых партий), то это вызвало бы поляризацию, но не стабилизацию в обществе. Раздробления партийной системы можно было бы также избежать, приняв соответствующую запретительную оговорку, которая, правда, противоречила бы представлениям современников о демократии, поэтому речь о ней даже не шла. Идея о том, что выборы по мажоритарной системе относительного большинства могли предотвратить возвышение национал-социалистов — чистая спекуляция. Можно даже допустить, что партия Гитлера после 1930 г. только приветствовала бы такое избирательное право. Ни первый, ни второй тезис нельзя «доказать». Очевидно только то, что невозможно вывести падение Веймарской республики из неверного выбора избирательной системы в 1919 г.^{92}

Веймарская конституция была компромиссом между различными мировоззренческими лагерями, которые были едины только в том, что смогут разрешить свои антагонизмы лишь в рамках этой конституции. В отношении к общественному строю конституция не могла выбирать между «социализмом» и «капитализмом», но лишь закрепить минимальный консенсус: основой для будущего законодательства стал существующий порядок, покоившийся на частной собственности, которому однако необходимо было придать социальные черты и который можно было бы затем изменять в социалистическом духе при условии достижения соответствующего большинства в органах законодательной власти. Если это решение было настоящим компромиссом, то наряду с ним были и ненастоящие или, как сформулировал в 1928 г. специалист по государственному праву Карл Шмитт в своем «Учении об основном законе», «отсроченные мнимые компромиссы», которые лишь создавали видимость разрешения противоречий. Шмитт относил к этой категории статью об общинной (неконфессиональной) школе для учеников и учениц всех вероисповеданий как об общеобразовательной школе, так же как и положения об отношениях государства и церкви, которые хотя и отказывали в существовании государственной церкви, однако в них не проводилось однозначного разделения между государством и церковью. (Ирония заключается в том, что эти «отсроченные» статьи Веймарской конституции остались единственными, которые действуют до сих пор, поскольку были перенесены в конституцию 1949 г.) С еще большим правом можно применить понятие «отсроченного компромисса» к иллюзорному решению о государственном флаге, которое не только не положило конец спорам вокруг государственных цветов, но, скорее, разожгло их^{93}.

Когда на последнем этапе Веймарской республики большинство избирателей сделало выбор в пользу партий, не признававших права на существование действующего государства, Карл Шмитт в 1932 г. выступил с критикой «функционалистки-формалистского опустошения парламентского государства». Оно привело к формированию «содержательно индифферентного, нейтрального даже по отношению к своей собственной ценности, не принимающего во внимание любую справедливость, понятию законности». Бессодержательность голой статистики большинства лишила законность всякой убедительной силы; нейтралитет закона стал прежде всего нейтралитетом, не различающим, что такое хорошо, и что такое плохо. Шмитт упрекает господствовавшее тогда государственное правоведение в том, что оно открыло законную дорогу к устранению самой законности; оно дошло в своем нейтралитете до самоубийства. «Любая революционная или реакционная, подрывная, антигосударственная, антинемецкая или безбожная цель допустимы и получают шанс быть достигнутыми законным путем и под защитой закона»^{94}.

Критика Шмитта била в самое слабое место Веймарской конституции. Но исходя из понимания ситуации в 1919 г. едва ли возможно было представить себе ополчившуюся к обороне демократию, которая предусмотрительно объявляет войну своим врагам. Спустя всего несколько месяцев после крушения кайзеровской империи любая попытка ограничить волеизлияние избирателей конституционными требованиями могла трактоваться лишь как возврат к авторитаризму. Ограничение принципа большинства и воли избирателей, которое предпринял основной закон ФРГ, стали возможны лишь потому, что Парламентский совет уже имел перед своими глазами исторический пример, которого недоставало создателям конституции 1919 г.: опыт краха Веймарской республики^{95}.

Большинство немцев скорее смирились с Веймарской имперской конституцией, чем приняли ее. Так как она могла быть лишь компромиссной, ни одна из партий, проголосовавших за конституцию, не была ею совершенно довольна. Символом республики она стала только вследствие нападок и преступных посягательств со стороны правых радикалов. Они донесли до сознания партий, на которых опиралась республика, что борьба за конституцию не закончилась с ее принятием, но всего лишь вступила в новую фазу.

Глава VI

Неудавшаяся контрреволюция

Начиная с лета 1919 г. казалось, что в Германии наступила определенная политическая стабилизация. Подписанием Версальского договора и принятием Веймарской конституции на тот момент были заданы общие внешне- и внутриполитические рамки, внутри которых теперь предстояло развиваться немецкой политике. В результате на первый план вновь выступили наиболее насущные внутренние проблемы нового республиканского строя, которые временно оказались в тени «большой политики».

Для кабинета Бауэра повседневность правительственной рутины началась непосредственно сразу же после ратификации мирного договора. Одно из первых важных решений усеченной черно-красной коалиции касалось основного направления экономической политики: 8 июля правительство высказалось против проекта планового и подконтрольного государству народного хозяйства, представленного рейхсминистром экономики, социал-демократом Рудольфом Висселем, на что тот спустя четыре дня ответил отставкой. Его преемник, Роберт Шмидт, был самым рьяным противником Висселя в СДПГ и в противоположность ему — сторонником традиционных представлений о социализме. Так как правовые рамки законов о социализации тем временем уже были заданы, назначение Шмидта ни в коем случае не означало подвижки кабинета влево. В большей степени отставка Висселя устранила барьер, мешавший восстановлению Веймарской коалиции: ДДП, вышедшая 20 июня в знак протеста против Версальского договора из правительства Шейдемана, могла гораздо легче представить себе сотрудничество с обходительным Шмидтом, чем с непримиримым сторонником дирижизма Висселем^{96}.

В тот же день, 8 июля, когда кабинет отверг проект коллективного народного хозяйства Висселя, рейхсминистр финансов Матиас Эрц-бергер предложил на рассмотрение Национального собрания целый букет важных налоговых законов. Воинствующий политик от партии Центра, родившийся в 1875 г. в одной из деревень Верхней Швабии, по профессии школьный учитель, «Selfmademan» по натуре, он в отличие от большинства членов своей партии был убежденным сторонником унитарного государства. В ходе проведения финансовой реформы, которая по справедливости носит его имя, Эрцбергер заботился также и об укреплении имперского центра. Федеральные земли, чьим «пансионером» рейх был в бисмарковские времена, утратили свое господствующее положение в области общественных финансов еще до войны, а во время войны эта тенденция только усилилась. Эрцбергер был полон решимости продолжить этот процесс, чтобы обеспечить рейху исключительный финансовый суверенитет. Данной цели служили создание единого для всего государства налогово-финансового управления, перевод всего железнодорожного сообщения в компетенцию рейха, равно как и вся совокупность налоговых законов Эрцбергера. «Жертвами» его финансовой реформы стали федеральные земли и местное самоуправление. Так как остававшихся в их распоряжении налоговых поступлений теперь явно недоставало для исполнения стоявших перед ними задач, земли были впредь зависимы от субсидий рейха. Что же касается муниципалитетов, в особенной степени затронутых социальными проблемами послевоенного времени, то они в результате переворота в налоговой системе стали больше, чем когда-либо, зависимы от банковских займов.

Наряду с унитарными идеями присутствовали и социальные. Эрцбергер хотел своей финансовой реформой заставить раскошелиться всех дельцов, нажившихся на войне, а также запустить в ход план грандиозного перераспределения средств между богатыми и бедными слоями населения. Из налогов, которые он предложил и принятия которых добился в июле 1919 г., три были полностью направлены на достижение этой цели: военные налоги на доходы и имущество, а также налог на наследство. В декабре 1919 г. последовал единовременный налог на имущество, так называемый имперский чрезвычайный налог — самый спорный из налогов Эрцбергера, вызвавший волну возмущения среди правых партий и имущей буржуазии. Завершал налоговую реформу закон об имперском подоходном налоге, принятый Национальным собранием в марте 1920 г. Закон вводил налоговые ставки, считавшиеся в то время весьма высокими, и которые, как и имперский чрезвычайный налог, способствовали тому, что среди правых Эрцбергер приобрел дурную репутацию социалиста-экспроприатора.

Необходимость реформы имперских финансов была неоспоримой. Эрцбергер, вступив в должность министра финансов, столкнулся с почти катастрофическим положением дел. Государственные долги, составлявшие в 1913 г. пять миллиардов рейхсмарок, достигли к тому времени 153 миллиардов, из них 72 миллиарда марок составляли текущие долги, которые должны были быть выплачены в ближайшее время или переведены в разряд долгосрочных обязательств. Кайзеровская Германия финансировала войну в значительной степени за счет займов, успокаивая себя надеждой выплатить их за счет репараций, наложенных на побежденных противников. Кредитная политика рейхсбанка также внесла свой вклад в расстройство национальной валюты: оборот бумажных банкнот вырос с двух миллиардов марок в 1913 г. до 45 миллиардов в 1919 г. Но ожидания Эрцбергера, согласно которым он надеялся обуздать инфляцию или вообще повернуть инфляционные процессы вспять благодаря конфискационному налогообложению, не оправдались. Так как уровень государственных расходов был очень высок, а время до получения новых налоговых поступлений необходимо было как-то прожить, рейх по-прежнему удовлетворял свои финансовые нужды за счет займов. Следствием этого стало дальнейшее обрушение марки.

Налоги, в свою очередь, также подталкивали инфляцию. Более высокие налоги на имущество и прибыль производители включали в цену товаров. При уплате налогов предприниматели находились в более выгодном положении, чем лица, жившие на зарплату или оклад, поскольку вычет налогов с последних производился немедленно, а предприниматели в результате более поздней уплаты налогов выигрывали от прогрессирующей инфляции. Таким образом, все усилия Эрцбергера, направленные на достижение социальной справедливости, в значительной степени были перечеркнуты обесцениванием марки. В результате от его финансовой реформы осталась только унификация системы налогообложения и финансового управления. Но и у этого достижения была своя обратная сторона: финансовополитическое ослабление федеральных земель негативно повлияло на их отношение к рейху, а высокая задолженность муниципалитетов — следствие жесткого ограничения Эрцбергером источников их финансирования — стала главной причиной финансовой шаткости Германии во второй половине 1920-х — начале 1930-х годов^{97}.

Столь же большой взрывной политический потенциал, как и налоговая политика, несло в себе другое реформационное начинание кабинета Бауэра: узаконивание производственных советов. Так как СДПГ и Свободные профсоюзы высказались весной 1919 г. в пользу учреждения производственных советов, то и правительство должно было также заняться этим вопросом. Законопроект, опубликованный после продолжительной подготовки 9 августа 1919 г. в «Рейхсанцайгер», предусматривал введение производственных советов на предприятиях, имеющих не менее 20 работников. Производственные советы должны были среди прочего участвовать в принятии решений о найме и увольнении рабочих, а также получать от работодателей объяснения по поводу всех производственных процессов, затрагивающих интересы рабочих. Кроме того, на крупных предприятиях советы могли также затребовать предоставления им балансовых отчетов, а также калькуляции прибыли и убытков, равно как уполномочивались представлять рабочих в наблюдательном совете. Эти права советов были расценены ДДП, дружески настроенной по отношению к работодателям, как чрезмерные. Один из ведущих политиков этой партии, министр торговли Пруссии Фишбек заявил на внутреннем партийном заседании 5 августа, что законопроект является «совершенно большевистским». Снова войдя в правительство 3 октября 1919 г., ДДП попыталась в меру сил преобразовать этот законопроект в своем духе.

В конце ноября противоречия внутри правительства обострились драматическим образом. Рейхсканцлер Бауэр (этот титул он носил с момента вступления в силу Веймарской конституции) стал угрожать своей отставкой в случае, если ДДП не встанет на почву правительственного законопроекта. Центр потребовал от демократов в ультимативной форме либо пойти на уступки, либо выйти из правительства. В конце концов был достигнут компромисс по двум особо спорным вопросам: представителям рабочих мог быть предъявлен и разъяснен баланс предприятия, но не его обоснование; участие производственных советов в наблюдательных советах должно было регулироваться особым законом.

Уступки либералам давались СДПГ с большим трудом. 13 января 1920 г. во время второго чтения закона социал-демократы предприняли последнюю попытку вновь изменить ситуацию в свою пользу. 15 января Пауль Лёбе, председатель фракции СДПГ, предостерег своих товарищей по партии, что законопроект ни в коем случае не должен быть отклонен, в противном случае правительство будет расколото. Кабинет действительно еще 25 ноября 1919 г. единогласно принял соответствующее решение. 18 января 1920 г. социал-демократическая фракция при пяти голосовавших против высказалась за одобрение закона о производственных советах в третьем чтении. В тот же день Национальное собрание вопреки голосам ДНФП, ДФП и НСДПГ приняло закон.

Второе и третье чтение закона о производственных советах были омрачены кровавыми беспорядками, разыгравшимися 13 января 1920 г. в Берлине перед зданием рейхстага. К маршу на здание рейхстага, которое с конца сентября 1919 г. стало местом заседаний Национального собрания, наряду с «красным» Берлинским исполнительным советом призвало окружное руководство НСДПГ. Независимые социал-демократы ожидали от внепарламентской акции, что она снова наполнит рабочие массы революционным духом. Ее организаторы не планировали штурма здания рейхстага, но ход событий полностью вышел из-под их контроля. Когда отдельные группы демонстрантов попытались проникнуть в здание рейхстага, то берлинская охранная полиция, рекрутированная из бывших солдат и членов фрайкора, попыталась сначала вытеснить их с помощью примкнутых штыков. Первые выстрелы очевидно прозвучали из рядов демонстрантов. Не произведя предупредительных выстрелов в воздух, силы правопорядка ответили незамедлительно: 42 человека были убиты, 105 — ранены. В тот же день рейхспрезидент Эберт ввел военное положение во всех частях рейха, кроме Баварии, Саксонии, Вюртемберга и Бадена. Исполнительная власть в Берлине и провинции Бранденбург была возложена на министра рейхсвера Носке^{98}.

Вину за кровавую бойню перед рейхстагом, наряду с охранной полицией, в полной мере несла также НСДПГ. Хотя закон о производственных советах в большой степени не отвечал ожиданиям рабочих партий, тем не менее он знаменовал собой первый важный шаг в достижении внутризаводского рабочего контроля. Принимая во внимание шаткость положения большинства в Национальном собрании, со стороны социал-демократов нельзя было ожидать большего. Однако левые независимые стремились именно к этому: доказать, что нужды пролетариата не могут быть удовлетворены в рамках парламентской системы. Жертвы в ходе акции не планировались, но с ними легко смирились: они помогли делу революции, а значит, были оправданы.

В НСДПГ в течение 1919 г. наметился явный сдвиг влево. Брожение умов вызвал вопрос об отношении к обоим конкурирующим интернационалам: к «старому», II Интернационалу, который вскоре после завершения войны предпринял попытку обновления, и к новому, Коммунистическому или III Интернационалу, основанному в марте 1919 г. в Москве, в который первой вступила КПГ. Умеренные независимые вокруг Рудольфа Гильфердинга наотрез отказались от присоединения к новому интернационалу, так как тот был только инструментом русских большевиков. Левое крыло во главе с Вальтером Штёкером, генеральным секретарем НСДПГ, выступало за вхождение в III Интернационал. На Берлинской всегерманской конференции партии в сентябре 1919 г. Штёкер защищал политику большевиков от атак Гильфердинга и назвал «прекрасной иллюзией» и «совершенно нереволюционным» стремление добиться диктатуры пролетариата без гражданской войны. Чрезвычайный партийный съезд НСДПГ, состоявшийся в начале декабря 1919 г. в Лейпциге, принял решение о разрыве отношений со II Интернационалом и начале переговоров о вступлении — с Третьим. Окончательный разрыв между умеренными и радикальными силами в НСДПГ стал после этого только вопросом времени^{99}.

Радикализация независимых социал-демократов наполнила немецких коммунистов большими ожиданиями. Если Пауль Леви, председатель КПГ, беспощадно боролся с левыми радикалами внутри своей собственной партии и в конце концов добился открытого разрыва с ними, то это происходило потому, что тем самым он стремился завоевать на свою сторону те пролетарские массы, которые до поры до времени стояли позади НСДПГ. Радикальные противники Леви слева расценивали действия партийного вождя как некий вид скрытого реформизма и отклонение от прямого пути пролетарской революции. После своего исключения из КПГ в феврале 1920 г. они образовали в апреле свою собственную Коммунистическую рабочую партию Германии (КАПД), ратовавшую за подчеркнуто марксистскую программу: незамедлительную замену буржуазной демократии диктатурой пролетариата. Однако оказалось, что крайне левые силы Германии были больше заняты самими собой, чем борьбой с классовым врагом в лице буржуазии: их энергия прежде всего уходила на споры вокруг того, что в настоящий момент является правильной революционной стратегией и тактикой, а что — нет^{100}.

Весьма пестрым был также лагерь крайне правых. В феврале 1919 г. по инициативе Пангерманского союза был образован Немецкий оборонительный и наступательный союз (Дейчер Шутц унд Трутцбунд), задачей которого была провозглашена мобилизация масс против демократической республики при помощи антисемитских лозунгов. Евреи подвергались усиленным нападкам уже в последние военные годы, а с момента революции они бичевались «народническими» кругами как закулисные силы, приведшие к поражению и свержению монархии. В октябре 1919 г. Немецкий оборонительный и наступательный союз объединился с другой антисемитской организацией, Немецким народническим союзом (Дейчфёлкишер Бунд), в Немецкий народнический оборонительный и наступательный союз. В том же месяце число его членов преодолело магическую отметку в 100 000. Борьба против «жидовской республики» стала боевым призывом, находившим отклик в первую очередь в рядах мелких предпринимателей, служащих и чиновников. В конце января 1920 г.

Оборонительный и наступательный союз объявил в своем письме рейхспрезиденту Эберту, распространявшемся и как листовка, что в случае, если Германия выполнит требование союзников о выдаче «военных преступников», за это поплатятся те «антинароднические и ненемецкие силы», которые широкие народные круги сочтут организаторами данной акции^{101}.

«Народническое» движение захватило также и Немецкую национальную народную партию. Чтобы сохранить свою политическую респектабельность ДНФП пыталась, отдавая должное антисемитизму, не приобрести репутацию партии радикальных расистов. В октябре 1919 г. президиум партии принял решение объявить войну «тому разлагающему, ненемецкому духу, и неважно, из каких кругов он исходит — из еврейских или каких-нибудь других», а также ополчиться против «засилья еврейства», которое «с момента революции проявляется все более губительным образом как в правительстве, так и в общественности». В апреле 1920 г. это положение было включено в окончательную редакцию партийной программы и дополнено требованием, направленным против эмиграции в Германию восточных евреев: «Пресечь приток иноплеменников через наши границы»^{102}.

Приоритетным объектом правой пропаганды был рейхсвер. В феврале 1920 г. Носке должен был выступить против одного генерала, который одобрил распространение в войсках листовки Немецкого народнического оборонительного и наступательного союза, содержавшей призыв к суду Линча в отношении «антинациональных и ненемецких сил». Другим признаком антиреспубликанских настроений в рейхсвере был затяжной конфликт по вопросу о флаге. После того как была принята Веймарская конституция, командир 29-го полка рейхсвера, сформированного на базе 4-го гвардейского полка, заявил, что он и его офицерский корпус примут присягу на конституции при следующих условиях: 1. Им будет разрешено ношение прежней черно-бело-красной кокарды; 2. Их не будут принуждать клясться на черно-красно-золотом знамени; 3. На зданиях подразделения никогда не будет поднято черно-красно-золотое знамя. Командир 15-го пехотного полка, полковник Вильгельм Рейнгард, поддержал это заявление. 1 сентября 1919 г. главнокомандующий войсками рейхсвера в Берлине генерал Вальтер фон Лютвиц высказался в отношении Носке таким образом, что можно было понять только как выражение солидарности с фрондерами.

Рейхсвер с лета 1919 г. состоял преимущественно из бывших фрайкоров. Эти полувоенные добровольческие союзы были образованы по приказу верховного командования сухопутных войск на рубеже 1918–1919 гг. для ведения приграничных боев на востоке Германии, а также для подавления внутренних беспорядков. Только часть этих фрайкоров была включена в состав рейхсвера на основании закона о предварительном формировании рейхсвера от 6 марта 1919 г. Вне рейхсвера остались также обе морские бригады — II и III, называвшиеся по имени своих командиров бригадами Эрхарда и Лёвенфельда, а также «прибалтийцы» — добровольческие союзы, которые с разрешения союзников сражались в Прибалтике против большевиков.

Значительная часть «прибалтийских» подразделений осталась в Эстонии и Латвии и после подавления большевиков, завершившегося в целом к концу мая 1919 г. Они настаивали на выполнении обещания, якобы данного латышским правительством, согласно которому участникам фрайкора предоставлялось право стать латышскими гражданами, а также получить в Латвии земельные наделы. Но латышское правительство и слышать не хотело о подобном обещании, а власти Германии не были в состоянии добиться от него принятия требований фрайкоровцев. Тем временем фрайкоры снова приняли активное участие во вновь вспыхнувшей гражданской войне в Латвии и временами сражались также на стороне белых под командованием полковника Бермонда-Авалова. Когда последние подразделения «прибалтийцев» вернулись в декабре 1919 г. в Германию, они были полны решимости продолжить свою войну здесь — войну против республики, которая, как они считали, предала их.

[11] Вводный закон призван решить вопрос о сроке введения каждого нового закона в действие, устранить дублирование его другими нормативными актами, их противоречия, установить порядок применения отдельных положений закона, т. е. гармонично вписать его в систему законодательства. — Прим, переводчика.