Веймар 1918—1933: история первой немецкой демократии: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В свою очередь, — их коллеги от НСДПГ оказались на съезде советов «генералами без армии». 18 декабря социал-демократы большинства предложили передать законодательную и исполнительную власть Совету народных уполномоченных впредь «до дальнейшего урегулирования Национальным собранием». Избираемый съездом Центральный совет должен был, в свою очередь, опекать народных уполномоченных и обеспечить за ними «парламентский контроль». В чем должен был состоять «парламентский контроль», Гаазе разъяснил, отвечая на вопрос своего товарища по партии: Центральному совету должны представляться на рассмотрение все законы, а наиболее существенные из них — обсуждаться с ним. Делегаты от независимых социал-демократов, однако, хотели большего, а именно — «исключительного права» Центрального совета отклонять или поддерживать законы еще до их утверждения. Социал-демократы большинства, напротив, отстаивали политическое право народных уполномоченных на свободу действий и угрожали отставкой своих уполномоченных, статс-секретарей и прусских министров в случае, если съезд примет предложение независимых. После того как съезд большинством голосов поддержал Гаазе и его трактовку «парламентского контроля», радикальное левое крыло независимых добилось во фракции бойкота выборов в Центральный совет.

Как следствие, в Центральный совет Германской социалистической республики, состоявший из 17 членов, были избранны исключительно представители социал-демократической партии большинства. В результате Центральный совет мог в еще меньшей степени играть роль противовеса правительству, чем Берлинский исполнительный совет. Внутренняя разобщенность независимых стала очевидна всем сторонним наблюдателям. Решениеясобственной фракции народные уполномоченные от НСДПГ были лишены опоры для своей дальнейшей деятельности. Открытый раскол между партнерами по правительству, сформированному 10 ноября 1918 г., стал неизбежным^{47}.

Последним поводом к распаду коалиции послужили так называемые «рождественские бои в Берлине», ставшие драматическим апогеем накалявшегося в течение двух недель конфликта вокруг народной морской дивизии. Этот конфликт из-за невыплаченного матросам жалованья и занятого ими Городского замка перерос 23 декабря в открытую борьбу за власть между Советом народных уполномоченных и воинским подразделением, все больше переходившем на левые радикальные позиции. 24 декабря, после гибели двух матросов в бою с лояльными правительству солдатами из республиканской солдатской обороны, революционные матросы осадили здание правительства и заняли центральную телефонную станцию рейхсканцелярии. Кроме того, они штурмовали городскую комендатуру и арестовали в Марстале, месте своей дислокации, среди прочих Отто Велса, занимавшего пост коменданта города.

Узнав в ночь на 24 декабря, что с Велсом плохо обращаются охранники и его жизни угрожает опасность, Эберт по секретной, неподконтрольной восставшим телефонной линии позвонил в прусское военное министерство и попросил о вооруженной помощи. Грёнер, со своей стороны, также дозвонился из ставки ОХЛ в Касселе по неизвестной восставшим телефонной линии до Эберта и попросил его предоставить ему необходимые полномочия, чтобы провести военную операцию против матросов. После этого трое народных уполномоченных от СДПГ отдали соответствующий приказ прусскому военному министру. Около 8 утра воинские подразделения под командованием генерала А. Лекуи начали артиллерийский обстрел Городского замка и района Марсталь, создав непосредственную угрозу для жизни Велса и тех, кто был захвачен вместе с ним. На короткое время замок перешел к частям Лекуи, однако после того, как на помощь матросам поспешили силы безопасности полицай-президента Эйхгорна, Красная солдатская самооборона и вооруженные рабочие, замок был отвоеван восставшими обратно. После этого Эберт отдал приказ о прекращении огня.

Результатом действий подразделений генерала Лекуи стало военное поражение солдат и политическое поражение правительства. Народным уполномоченным пришлось возобновить переговоры с восставшими солдатами, чтобы освободить Велса и добиться очищения Городского замка и Марсталя. За это пришлось заплатить высокую цену. Правительство пообещало, что Народная морская дивизия будет сохранена в том же составе и целиком войдет в состав республиканской солдатской обороны. Кроме того, матросы настояли на том, чтобы Веле сделал заявление об уходе с поста коменданта города.

Призыв о помощи, направленный народными уполномоченными от СДПГ военным, был обусловлен необычайной сложностью положения: в данной ситуации обращение к войскам было неизбежным. Однако весьма легкомысленно с их стороны было не согласовать заранее все детали акции с прусским военным министром и, таким образом, полностью довериться военным. Политический союз Эберта и Грёнера был окончательно закреплен только в рождественские дни 1918 г. На совместном заседании Совета народных уполномоченных и Центрального совета от 28 декабря 1918 г., где обсуждались события 23–24 декабря, Гаазе высказал справедливый упрек своим коллегам из СДПГ в том, что они без необходимости предоставили военным карт-бланш. Уполномоченные Газе, Диттман и Барт вышли из правительства после того, как Центральный совет утвердительно ответил на вопрос независимых социал-демократов: санкционировал ли он указания военному министру Пруссии.

Сколь бы справедлива ни была критика, с которой Гаазе выступил против совместных действий Эберта, Шейдемана и Ландсберга, с одной стороны, и Грёнера и Шойха — с другой, следует признать, что и сами народные уполномоченные от независимых несли полную меру вины за то, что не было создано сильных и надежных войск республиканской самообороны, отчего на защиту Совета народных уполномоченных могла встать лишь регулярная армия. За несколько недель до случившегося не только уполномоченные от социал-демократов большинства, но и от независимых демонстрировали пассивность в военно-политической сфере. В том числе последние ничего не сделали на Съезде советов, чтобы удержать фракцию НСДПГ от бойкота выборов в Центральный совет. Именно это решение, а не военное поражение 24 декабря, стало настоящей причиной развала коалиции двух социал-демократических партий.

Вместо трех народных уполномоченных от независимых в Совет народных уполномоченных 29 декабря вошли еще два представителя СДПГ: квалифицированный машиностроитель и многолетний руководитель Центрального рабочего секретариата Свободных профсоюзов Рудольф Виссель, 1869 года рождения, уроженец Геттингена, которому была поручена сфера социальной и экономической политики, и бывший годом старше его Густав Носке из Бранденбурга, квалифицированный работник деревообрабатывающей промышленности, затем редактор партийной газеты, сделавший себе имя в качестве референта фракции рейхстага по проблемам военно-морского флота. Носке стал ответственным за военную сферу и в этом качестве должен был принимать ответственные политические решения сразу после своего вступления в должность.

После создания правительства, целиком состоящего из членов социал-демократической партии большинства и назначения Носке, исполнительная власть существенным образом сдвинулась вправо. У части берлинского пролетариата рождественские бои вызвали не менее явное полевение. В глазах многих рабочих введение войск подтверждало заявления группы «Спартак» о том, что социал-демократические народные уполномоченные перешли на сторону контрреволюции. Похороны павших матросов стали массовым политическим митингом радикальных сил пролетариата Берлина.

Плакаты ясно свидетельствовали о том, кого демонстранты считали виновными в развязывании противостояния за Городской замок и Марсталь: «Мы обвиняем в смерти матросов Эберта, Ландсберга и Шейдемана!»^{48}

Через два дня после распада правительственной коалиции в Берлине начался учредительный съезд Коммунистической партии Германии. Эта партия сформировалась из двух различных политических движений: во-первых, из группы «Спартак», составлявшей ранее радикальное левое крыло НСДПГ, и, во-вторых, из представителей «Интернациональных коммунистов Германии», вышедших из леворадикальных кругов Гамбурга и Бремена, связанных через Карла Радека, большевистского эксперта по Германии, с Лениным. Радек, с 19 декабря нелегально находившийся в Берлине в качестве представителя советского руководства, был в числе тех, кто склонил интернациональных коммунистов к объединению со «спартаковцами». Вождям «спартаковцев» — Карлу Либкнехту, Розе Люксембург и Лео Иогихесу — отделение от НСДПГ далось нелегко. Однако после неудачной попытки склонить товарищей по партии выйти из состава Совета народных уполномоченных и провозгласить лозунг «Вся власть советам!», предпринятой 15 декабря на общем собрании берлинских независимых социал-демократов, сомнения в отношении образования самостоятельной партии практически исчезли.

Большинство делегатов учредительного съезда КПГ были квалифицированными рабочими и интеллектуалами, прежде всего это относилось к молодому поколению, и этот социально-возрастной состав был характерен для новой партии в целом. Сторонники КПГ в большинстве своем были тесно связаны с социал-демократической традицией, однако наряду с этим среди них были люди, пришедшие в политику только благодаря революции, что прежде всего было характерно для Берлина. Они особенно близко воспринимали радикальноутопические настроения, характеризовавшие партийный съезд. Руководители партии, прошедшие школу марксизма, мало что могли противопоставить этой тенденции. Карл Либкнехт, охотно шагавший нога в ногу вместе с «массами», вообще к этому не стремился. Только Роза Люксембург дала отпор ультралевым силам. «Я убеждена, — призывала она галдевших делегатов, — что вы сами хотите умерить свой радикализм, чтобы можно было действовать удобнее и проще. Это доказывают в особенности ваши призывы “голосуй быстрее”».

Роза Люксембург смогла настоять на внесение в программу партии следующих слов: «Союз “Спартака” возьмет на себя власть только в результате ясной и однозначной воли большинства пролетарских масс Германии и никак иначе, чем на основании сознательного согласия масс со взглядами, целями и методами борьбы союза “Спартака”». Однако на практике на партийном съезде царил «дух фанатического утопизма», как написал позднее в своей «Истории Германской республики», изданной в 1935 г., историк Артур Розенберг, сам бывший до 1927 г. членом КПГ. Это выразилось прежде всего в позиции по важнейшему спорному вопросу: выборам в Национальное собрание. Несмотря на приверженность системе советов, партийные лидеры выступили за участие в этих выборах, усматривая в них средство обучения и воспитания масс. Однако делегаты съезда 62 голосами против 23 согласились с предложением о бойкоте выборов конституанты, внесенным Отто Рюле из Пирны.

Розенберг замечает, что такое решение стало «косвенным призывом к авантюрам путчистского толка», что не имело ничего общего с программой Розы Люксембург. Однако и Люксембург, и Либкнехт подчинились решению большинства и стали, таким образом, заложниками движения, которое они из лучших побуждений считали выражением аполитичного радикализма. «Революционные старосты», представители высококвалифицированных рабочих, воздержались от вхождения в новую партию прежде всего из-за доктринерского антипарламентаризма КПГ. Коммунисты, казалось, избрали наилучший путь к тому, чтобы превратиться в секту, оторванную от рабочих масс^{49}.

4 января 1919 г. произошло событие, давшее толчок так называемому «восстанию “Спартака”»: прусский министр-президент Хирш оправил в отставку полицай-президента Берлина Эмиля Эйхгорна, принадлежавшего к левому крылу НСДПГ. После того как за день до этого ушли в отставку представители независимых в прусском правительстве, последовавшие примеру трех народных уполномоченных от НСДПГ, Хирш поначалу попытался склонить Эйхгорна к добровольному уходу. Однако тот не был готов к такому шагу и был отправлен в отставку. Учитывая роль Эйхгорна в рождественских боях, это увольнение запоздало. Ни одно правительство не может доверить столичную полицию человеку, лично участвовавшему в попытке свержения этого правительства.

Радикальные левые смотрели на дело иначе, восприняв отстранение Эйхгорна от должности как намеренную провокацию. Еще вечером 4 января руководство берлинской организации НСДПГ совместно с «революционными старостами» решило провести на следующий день демонстрацию протеста против отстранения Эйхгорна. Соответствующее воззвание подписали также члены Центрального комитета КПГ. Демонстрация 5 января намного превзошла ожидания организаторов как по числу участников, так и по их боевому настрою. Однако в тот же день события вышли из-под контроля. Пока революционные старосты, члены берлинского отделения НСДПГ и руководства коммунистической партии еще совещались в здании Берлинского полицай-президиума о дальнейших шагах, вооруженные демонстранты заняли типографию газет «Форвартс» и «Берлинер Тагеблатт», а также здания издательств Моссе, Шерля и Ульштейна, типографию Бюксенштайна и телеграфное бюро Вольфа.

Во время обсуждения ситуации в полицай-президиуме как гром среди ясного неба прозвучало сообщение командира Народной морской дивизии Дорренбаха, как выяснилось совсем скоро — ложное, что не только его подразделение, но и все берлинские войска выступают в поддержку «революционных старост» и готовы к вооруженному свержению правительства Эберта — Шейдемана. На основании этого и некоторых других также ложных сообщений о том, что у протестующих теперь была вооруженная поддержка, Карл Либкнехт заявил в конце концов, что «при таком положении вещей должен быть не только отражен удар, нацеленный против Эйхгорна, но и возможно, и безусловно необходимо осуществить свержение правительства Эберта— Шейдемана». Несмотря на протесты Рихарда Мюллера и Эрнста Доймига, большинство собравшихся выступило за удержание захваченных зданий, за призыв берлинских рабочих к генеральной стачке и продолжение борьбы с правительством до победного конца^{50}.

Январское восстание части берлинских рабочих с самого его начала никто не возглавлял. Центральный комитет КПГ не планировал свержение правительства, скорее, к нему призывали сторонники «революционных старост» и коммунистов, причем первые были куда многочисленнее. Однако после того, как были захвачены здания редакций газет и типографии и восставшие преступили черту применения насилия, ни одна из революционных групп не хотела теперь показаться менее радикальной, чем остальные. Из вождей КПГ первым поддался давлению снизу Карл Либкнехт. Несколько позже капитулировала Роза Люксембург, решительная противница путчистских акций, пойдя на поводу у спонтанного движения масс, которые она всегда считала важнейшей силой исторического развития. Лео Йогихес, напротив, хотел, чтобы партия открыто дистанцировалась от Либкнехта, а Карл Радек заявил 6 января на заседании центрального комитета партии, что призывы к свержению правительства неверны, а через три дня потребовал, чтобы партия вышла из этой бесперспективной борьбы.

Народные уполномоченные со своей стороны ответили на действия крайне левых призывом к всеобщей забастовке. Утром 6 января большое количество сторонников СДПГ поспешили в правительственный квартал, чтобы встать в качестве живого щита перед зданием Совета народных уполномоченных. Однако, поскольку в руках радикалов к тому времени кроме «газетного» квартала оказалось также здание главного телеграфа и имперской типографии, правительству и социал-демократам не удалось уйти от организации более жестких форм защиты. Восстание крайне левых было очевидной попыткой сорвать выборы в Национальное собрание, т. е. подчинить большинство воле небольшого меньшинства. Сравнение с Россией напрашивалось само собой. Если большевики в январе 1918 г. разогнали избранное Учредительное собрание, то их немецкие последователи годом позднее лишь собирались заранее сделать невозможным созыв конституанты. Необходимо было отразить столь серьезный удар по демократии, и на силу в случае необходимости нужно было ответить силой.

На стороне правительства в начале январского восстания выступили несколько берлинских запасных батальонов, а также части республиканской солдатской обороны и подразделения Шарлоттен-бургской самообороны. К ним присоединились только что созданные отряды «Добровольческой помощи социал-демократической партии». Из этих добровольцев, а также из членов «Группы Либе», названной по имени их командира, 8 января были созданы полки «Либе» и «Рейхстаг». Полную противоположность этим объединениям, ориентированным по преимуществу на социал-демократию, образовали два добровольческих корпуса, укомплектованных по преимуществу сторонниками правых взглядов. Так, «Корпус вольных стрелков Берлина» был сформирован в ответ на призыв правительства от 7 января «Добровольцы вперед!» из состава первой гвардейской дивизии, также как и существенно больший по численности «Добровольческий полк Рейнгарда», получивший свое имя в честь своего командира, полковника Вильгельма Рейнгарда, позже активного национал-социалиста. Поначалу не совсем очевидной была позиция полка «Потсдам», располагавшего тяжелыми пулеметами, легкими полевыми гаубицами и полевыми пушками. Входе январских боев это соединение все сильнее подпадало под влияние гвардейских офицеров и позже стало именоваться «Фрайкор[6] Потсдам». Прочие добровольческие формирования ОХЛ были направлены к Берлину только после 8 января и заняли позиции на подступах к столице.

Сказав свою знаменитую фразу: «Извольте! Кто-то же должен быть кровавым псом, я не страшусь ответственности», народный уполномоченный Густав Носке принял на себя 7 января 1919 г. командование правительственными войсками в Берлине и в его окрестностях. Уже тогда стало ясно, что на стороне Совета народных уполномоченных выступают сильнейшие батальоны. Ни одно из военных формирований, которые, по утверждению Дорренбаха от 5 января 1919 г., хотели поддержать восстание, в реальности не перешло на сторону крайне левых. Даже Народная морская дивизия, собственное подразделение Дорренбаха, сохраняла нейтралитет.

Поначалу вообще было не ясно, дойдет ли дело до вооруженной борьбы. 6 января правительственный лагерь по предложению правления НСДПГ вступил в переговоры с восставшими. Социал-демократы большинства и умеренные независимые были едины в том, что свобода прессы должна быть восстановлена в полном объеме. Для СДПГ большинства это требование имело жизненно важное значение, поскольку после захвата редакции «Форвартс» партию практически заставили замолчать. Поэтому Эберт заявил, что переговоры бессмысленны, если восставшие незамедлительно не освободят все редакции и типографии. Каутский, в свою очередь, попытался выступить в роли посредника. Он предлагал, чтобы Центральный совет и Совет народных уполномоченных заранее заявили, что переговоры будут рассматриваться ими как провалившиеся, если они не приведут к полному восстановлению свободы прессы. Это предложение было последним шансом предотвратить братоубийственную кровавую войну внутри рабочего движения. Могли ли восставшие пойти на компромисс, предложенный Каутским, было в высшей степени не ясно. Предполагалось, что их встречным требованием станет восстановление Эйхгорна на его посту, что было невыполнимо. Однако в итоге предложение о проведении переговоров даже не было сделано официально. Эберт и его товарищи боялись потерять авторитет, отступив с однажды занятой позиции. Берлинская партийная организация СДПГ, для которой газета «Форвартс» была еще и местным органом печати, также настаивала на жесткой линии по отношению к радикалам. Центральный совет разделял эту точку зрения. 7 января он значительным большинством голосов отклонил предложение Каутского. Таким образом, был брошен окончательный жребий в пользу вооруженного решения конфликта.

Утром 11 января полк «Потсдам» начал штурм редакции «Форвартс», при этом были также задействованы полевые пушки. После многочасового обстрела захватчики сдались. Пять парламентеров, пришедших вести переговоры о сдаче, были взяты в плен, отведены в драгунские казармы на Бель-Альянс-Штрассе и там расстреляны по законам военного времени. Такая же судьба постигла трех рабочих, выступавших курьерами восставших. Главный виновный в этих расстрелах, майор фон Штефани, был оправдан после 13 месяцев следствия.

В тот же день, когда была отбита редакция «Форвартс», правительственные войска заняли и другие захваченные мятежниками здания, в которых размещались издательства газет. Тогда же, 11 января, по приказу Носке в направлении Берлина вступил добровольческий корпус под командованием генерала фон Лютвица, сформированный ОХЛ. Поскольку восстание было окончательно подавлено уже 12 января, не было никакого военного смысла вводить фрайкор в Берлин 15 января. Одними из его первых жертв стали Карл Либкнехт и Роза Люксембург. Оба были убиты офицерами 15 января. На день позже пресса сообщила, что Либкнехт был застрелен при попытке к бегству, а Роза Люксембург — убита толпой. Ее тело, брошенное в Ландверканал, было обнаружено лишь четыре месяца спустя.

Несколько офицеров, непосредственно участвовавших в убийствах, были оправданы в мае 1919 г. военным судом. Еще двум соучастникам преступления были вынесены мягкие приговоры, один из них сумел избежать заключения, скрывшись за границей. Военные, среди них капитан Вальдемар Пабст, отдававшие приказы об убийствах, заседая в отеле «Эден», остались безнаказанными. Хотя эти неправосудные приговоры военного суда вызвали резкую критику, в том числе со стороны ряда видных социал-демократов, Носке, как министр рейхсвера, в конце концов утвердил приговор.

Убитые коммунистические лидеры несли существенную долю ответственности за кровь, пролитую в январских боях. Карл Либкнехт вопреки всем доводам ^разума выдвинул лозунг свержения правительства. Роза Люксембург в своих последних статьях для органа коммунистической партии «Роте Фане» резко выступала против переговоров восставших с правительством. Когда «массы» начали действовать, полемика Розы Люксембург с левым радикалами прекратилась. Январское восстание было попыткой путча со стороны радикального меньшинства. Если бы его непосредственная цель — свержение правительства Эберта — Шейдемана — была достигнута, это привело бы к кровавой гражданской войне во всей Германии и интервенции союзников. Таким образом, правительство вынуждено было выступить против этого восстания, и мало что говорит в пользу того, что имелась возможность заставить восставших сдаться посредством переговоров. И все же было бы разумно дать шанс Каутскому выступить в роли посредника, поскольку последствия насильственного подавления восстания были предсказуемы: возросла опасность контрреволюции, опиравшейся на регулярные войска и добровольческие корпуса, а трещина между умеренной и радикальной частями рабочего движения угрожала превратиться в пропасть.

Вне Берлина во время январских боев также произошел ряд крупных демонстраций и несколько кровопролитных столкновений между сторонниками восставших и правительственными войсками. Однако попытка коммунистического переворота произошла в одном лишь Бремене. Там 10 января КПГ при поддержке НСДПГ провозгласила создание Советской республики. Было объявлено о прекращении власти сената, восставшие воспрепятствовали созыву избранного четырьмя днями ранее совета рабочих депутатов, в котором у СДПГ было абсолютное большинство, и, что немаловажно, планировалось оказать поддержку восставшим в Берлине. Следствием этого стал политический и административный хаос. Когда 16 января банки закрыли правительству Советской республики все кредиты, ему пришлось уступить и гарантировать выборы Бременской конституанты. 28 января был подготовлен проект постановления о выборах в народное представительство Бремена.

Хотя Советская республика в Бремене к этому времени находилась уже в стадии полного распада, Носке решил на примере Бремена преподать урок всем остальным. Он отклонил все предложения о посредничестве и 4 февраля отправил в ганзейский город «Дивизию Гестенберг». Разумеется, Носке не хотел той кровавой бани, которую устроила в Бремене военщина. Однако народный уполномоченный от СДПГ к тому моменту уже настолько усвоил военно-стратегический образ мысли «своих» генералов, что вся внутренняя политика стала для него полем сражения. В итоге долгосрочным результатом бременского эпизода стало отнюдь не представление о том, что «чистая система советов» ведет к хаосу в управлении, а ненависть к «белому террору» и его зачинщикам^{51}.

В отличие от Бременской советской республики движение за социализацию, зарождавшееся на Рейне и Руре, поначалу не имело прямого отношения к январским боям в Берлине. Первое недвусмысленное доказательство того, что не только активисты рабочего движения, но и «простые» рабочие хотели использовать революционную ситуацию для обобществления средств производства датируется 21 декабря 1918 г. В этот день собрание бастующих горняков в Хамборне, сегодня это район Дуйсбурга, потребовало от народных уполномоченных немедленной социализации угольной промышленности. Правда, в последующие дни и для хамборнских шахтеров на передний план вышли другие, более жизненные вопросы: требование повышения заработной платы и сокращения продолжительности рабочих смен. Только 9 января 1919 г. вопрос о социализации горной промышленности вновь оказался на повестке дня рабочих Рура и на этот раз надолго. Эссенский совет рабочих и солдатских депутатов, куда входили в равном числе представители СДПГ, НСДПГ и КПГ, создал на таких же паритетных основаниях совместный комитет представителей трех рабочих партий, так называемую «Комиссию девяти». Она, в свою очередь, призвала рабочих и административный персонал шахт единодушно провести социализацию горной промышленности в Рейнско-Вестфальской индустриальной области. 11 января «Комиссия девяти» заняла здание Угольного синдиката и Горнодобывающего союза, чтобы поставить под своей контроль деятельность шахтовладельцев и оптовую торговлю углем.

Призыв к социализации угольной промышленности был для правительства сигналом тревоги. Он свидетельствовал, что значительная часть рабочего класса, вплоть до членов социал-демократической партии большинства, была недовольна прежней политикой народных уполномоченных. С 9 ноября мало что изменилось в соотношении сил внутри общества. Предприниматели, как и прежде, были хозяевами предприятий, а влияние генералов вновь усиливалось. Подавление берлинского январского восстания дало дополнительную почву для опасений наступления контрреволюции. Поэтому призыв к рабочим самим взять в свои руки преобразование экономики и общества находил в начале 1919 г. больше одобрения, чем в первые послереволюционные недели. Намечалась вторая волна революции, которая обещала быть более радикальной, чем первая^{52}.

[6] Фрайкор (Freikorps) — наименование целого ряда полувоенных патриотических формирований, существовавших в Германии и Австрии в XVIII–XX вв. — Прим, переводчика.