Веймар 1918—1933: история первой немецкой демократии: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Учиться на опыте Веймара

Предисловие к русскому изданию

В этой книге речь пойдет о предыстории катастрофы всемирно-исторического масштаба: о гибели первой немецкой демократии, Веймарской республики, и ее смене диктатурой Гитлера. Хотя 30 января 1933 г. — день, в который Адольф Гитлер был назначен канцлером, выступает финалом повествования, это еще не означает, что такой конец истории Веймарской республики был предопределен. Историк все время должен задавать себе вопрос, перед каким выбором стояли тогдашние акторы — и почему они поступили так, а не иначе.

Веймарской республике так никогда и не удалось выйти из тени поражения Германии в Первой мировой войне, которому она была обязана своим возникновением. Когда Германская империя в октябре 1918 г. трансформировалась из конституционной монархии в парламентскую, это была ее далеко не первая, но последняя уступка идее демократии. С момента образования империи в 1871 г. все ее взрослое мужское население при выборах депутатов рейхстага пользовалось всеобщим и равным избирательным правом. Подобным участием населения в политической жизни не могла тогда похвастаться даже такая «образцовая либеральная монархия», как Великобритания. Но до октября 1918 г. в Германии не было правительства, ответственного перед парламентом. Запоздалая конституционная реформа должна была смягчить западные демократии, победившие в войне, по отношению к побежденной Германии. Это ожидание так и не оправдалось в том числе и потому, что Германия упорно отказывалась признать свою главную роль в развязывании Первой мировой войны.

Разновременная демократизация Германии — раннее введение демократического избирательного права, поздняя парламентаризация — наложила свой стойкий отпечаток на весь ход немецкой истории после 1918 г. Поскольку Германия к концу Первой мировой войны уже была частично демократической страной, в 1918–1919 гг. речь могла идти только о большей степени демократии: о введении избирательного права для женщин, демократизации избирательного права в федеральных землях, округах, городах и общинах в интересах полного осуществления принципа парламентской ответственности власть имущих.

Именно по этой причине немецкая революция 1918–1919 гг. не относится к великим или «классическим» революциям мировой истории. Политика «tabula rasa» — радикального общественного переворота, который пережила Франция после 1789 г. и, в высшей степени иным образом, Россия после 1917 г., отнюдь не была реальной и уж ни в коем случае ответственной альтернативой той политике, которую немецкая социал-демократия — решающая политическая сила Германии — осуществляла с момента падения монархии в ноябре 1918 г. Без готовности к «классовому компромиссу», договоренности между умеренными силами рабочего класса и буржуазии, парламентская демократия Веймара вообще не могла бы существовать. Социал-демократы действовали так, чтобы уберечь Германию от всеобщего хаоса и кровавой гражданской войны по образу и подобию России. Подавляющее большинство немцев придерживалось того же мнения, что и влиятельные политики СДПГ, Фридрих Эберт и Филипп Шейдеман.

Общественная поддержка политики компромисса была сильна в 1918–1919 гг., однако уже в ходе первых выборов в рейхстаг в июне 1920 г. три «Веймарские партии» — социал-демократы большинства, католическая партия Центра и леволиберальная Немецкая демократическая партия, которые в 1919 г. совместными усилиями добились принятия Веймарской имперской конституции — утратили большинство в парламенте. С этого момента правительства парламентского большинства могли формироваться только при помощи партий, по различными причинам голосовавших против принятия конституции. Еще одним не менее судьбоносным следствием поражения «Веймарских партий» стали первые прямые выборы рейхспрезидента весной 1925 г. При этом правым политикам удалось осуществить свой замысел: победу одержал их кандидат, бывший кайзеровский генерал-фельдмаршал Пауль фон Гинденбург. Тем самым было положено начало консервативной трансформации Веймарской республики.

Спустя пять лет, в марте 1930 г., прекратило свое существование последнее правительство парламентского большинства — кабинет Большой коалиции, в который вошли представители партий самого широкого спектра — от социал-демократов до близкой предпринимателям Немецкой народной партии Густава Штреземана. Камнем преткновения для правительства стал спор по вопросу санации системы страхования по безработице. Вскоре после этого Веймарская республика перешла к своей так называемой «резервной конституции»: управлению с помощью чрезвычайных постановлений рейхспрезидента на основании статьи 48 Конституции. С помощью этого авторитарного средства должны были быть разрешены социальные конфликты распределения, в которые Германия оказалась ввергнута в результате мирового экономического кризиса — конфликты, которые далеко выходили за рамки готовности к компромиссу партий, правивших до марта 1930 г.

Поражение парламентской демократии дало мощный импульс наиболее радикальным противникам Веймарской системы справа и слева: национал-социалистам даже в еще большей мере, чем коммунистам. Гитлер стал начиная с 1930 г. главным благоприобретателем разновременности немецкого процесса демократизации. С одной стороны, он мог апеллировать к узаконенному еще со времен Бисмарка притязанию народа на участие в управлении государством в форме всеобщего избирательного права, поскольку в полуавторитарной системе президентских правительств позднего Веймара это право все больше сводилось к фикции. С другой стороны, он использовал широко распространенную неприязнь в отношении западной демократии, якобы «ненемецкой» формы государственного устройства, которую страны-победительницы навязали побежденным немцам в 1918 г., чтобы воспрепятствовать их возрождению.

Гитлер пришел к власти не в результате триумфальной победы на выборах, но без его больших электоральных успехов он никогда бы не стал рейхсканцлером. В конце концов решающую роль в назначении лидера самой большой политической партии рейхсканцлером сыграло влияние «старых властных элит» во главе с помещиками Остэльбии на дряхлого рейхспрезидента Пауля фон Гинденбурга. Гитлер должен был в качестве младшего партнера консерваторов, старого властного слоя кайзеровской империи, обеспечить им поддержку «национально» настроенных масс и гарантировать таким образом их собственное господство. Однако новый канцлер и не думал о том, чтобы оправдать возложенные на него ожидания. Его партнеры по январю 1933 г. вскоре оказались в положении обманутых обманщиков.

В январе 1933 г. закончилась не только короткая история первой немецкой демократии. Национал-социалисты после своего прихода к власти последовательно порвали и с гораздо более старыми традициями немецкого правового государства. Диктатура Гитлера знаменовала собой апогей отторжения немцами нормативного проекта Запада — идей Американской революции 1776 г. и Французской революции 1789 г. В культурном плане Германия всегда была частью Запада: принимала участие в ранних средневековых процессах разделения властей, частичного разделения светской и духовной власти, а также власти князей и сословий; она активно участвовала в великих эмансипационных процессах раннего Нового времени от Реформации до Просвещения. Однако традиционные элиты Германии остались невосприимчивы к политическим следствиям Просвещения: представления о неотъемлемых правах человека, идеи народного суверенитета и представительной демократии не укоренились здесь до 1918 г. Когда же они с опозданием наконец-то утвердились в Германии, это произошло под знаком военной катастрофы, дискредитировавшей эти ценности в глазах многих немцев.

Потребовалось еще более тяжелое поражение — крушение Германского рейха в 1945 г., — чтобы начался процесс глубокого изменения взглядов. В западной части Германии, в которой оккупационные силы предоставили немцам возможность самостоятельно извлечь урок демократии из гибели Веймара, этот шанс был использован: конституция ФРГ 1949 г. представляет собой ответ на все то, что в конституции 1919 г. невольно внесло свой вклад в крушение первой немецкой демократии. Фундаментальные государственные нормы, в том числе основные права граждан и сущность правовой демократии, равно как и федеративный строй, были теперь защищены даже от волеизъявления большинства, имеющего право внесения изменений в конституцию, так называемой «вечной оговоркой»[1]. Последовательно был реализован принцип представительной демократии, зато больше не предусматривалась президентская «резервная конституция», а позиция бундесканцлера была усилена за счет «конструктивного вотума недоверия»: бундестаг может теперь отправить канцлера в отставку, только избрав его преемника. Кроме того, основной закон создал Федеральный конституционный суд в качестве хранителя конституции, который в духе ultima ratio может защитить демократию посредством роспуска воинственных антиконституционных партий.

Дважды это уже случилось: в 1952 г. была запрещена неонацистская Социалистическая имперская партия, в 1956 г. — просталинская Коммунистическая партия Германии.

С момента своего объединения в октябре 1990 г. теперь уже вся Германия представляет собой западную демократию. Опыт Веймара глубоко врезался в коллективную память немцев. Первое ученичество в делах парламентаризма продолжает оказывать свое воздействие. Тем не менее 1918–1933 гг. несут свой политический урок не только немцам. На конкретном примере они показывают, что демократия это больше, чем просто господство большинства. Во времена кризисов демократия может отстоять свои позиции только тогда, если она располагает работоспособными институтами, задача которых состоит в том, чтобы воспрепятствовать политическому злоупотреблению властью, включая злоупотребление властью большинством граждан.

Однако прежде всего демократия предполагает наличие широкого и глубокого конституционного консенсуса, или, если использовать термин политолога и публициста Дольфа Штернберга, «конституционного патриотизма». Под этим понимается убеждение в том, что основные ценности демократической конституции, во главе с идеями неотъемлемых прав человека, господства закона, разделения властей и представительной демократией, стоят того, чтобы их защищать. Там, где элиты и большинство населения не разделяют это убеждение, даже самая демократическая конституция не в силах оказать свое позитивное воздействие. Тот, кто хочет учиться на опыте Веймара, должен принять этот вывод в расчет.

Предисловие к немецкому изданию

Немногие главы немецкой истории взывают столь бурные дискуссии, как 14 лет между Германской империей и «Третьим рейхом». Веймарская республика стала грандиозной лабораторией классического модерна, эпохой культурного пробуждения, освобождения от пустых условностей, великим триумфом художественного и культурного авангарда, обращенного к миру. Однако с первой немецкой республикой связаны и другие воспоминания: о попытках насильственного свержения власти, галопирующей инфляции, массовой безработице и политическом радикализме, кризисе и падении демократии, которая в глазах многих немцев с самого начала была опорочена несмываемым пятном национального позора, став детищем поражения Германии в Первой мировой войне.

То, что последовало вслед за Веймаром, было столь ужасно, что мы должны причислить падение первой немецкой республики к величайшим катастрофам XX века. Именно поэтому за любыми рассуждениями о Веймарской республике неизбежно стоит вопрос о том, как могли произойти события 1933 года? В итоге изучение истории Веймарской республики неизбежно вызывает весьма печальные чувства.

Исходить из факта поражения Веймарской республики еще не значит смириться с его неизбежностью. Напротив, вопрос о причинах крушения неразрывно связан с проблемой свободы действий и альтернатив: насколько открытыми были в прошлом ситуации выбора? Ответ можно найти, если только мы подойдем к изучению нашей темы, максимально опираясь на источники, — настолько, насколько это вообще возможно. Одновременно такая постановка вопроса вынуждает нас сконцентрироваться лишь на том, что существенно при ответе на него. По этой причине данная книга не может и не должна выступать в роли «всеобщей истории» Веймарской республики, она задумана не в качестве энциклопедии, а как история определенной проблемы. На первом плане в ней находится политика.

Веймар был не только предысторией «Третьего рейха», но и продолжением истории Германской империи. Они неотделимы друг от друга, но Веймар не растворяется в них. Веймар для немцев был также первым большим шансом учиться парламентской демократии, и в этом отношении он стал предысторией для «старой» Федеративной Республики Германии — второго периода ученичества немцев в делах демократии. Критическое отношение к Веймару было определяющим не только для немецкого государства со столицей в Бонне, но и для второго наследника Германского рейха — для Германской Демократической Республики, хотя здесь оно было совершенно иного рода. Единая Германия с 1990 г. вновь стала тем, чем раньше была только Веймарская республика, или по меньшей мере, чем она должна была стать по мысли ее отцов-основателей: демократическим немецким национальным государством.

Голоса сомневающихся в том, что Германия сможет сочетать в себе оба признака и стать одновременно и национальным государством, и демократией, продолжают раздаваться как внутри страны, так и за ее пределами. Не потому ли, спрашивают некоторые, Боннская республика стала такой успешной демократией, что она все больше и больше воспринимала себя как «постнациональное», ориентированное на универсальные ценности сообщество, патриотичное лишь по отношению к своей конституции? Действительно, объединенная Германия не может больше считать себя «постнациональным» государством. Однако она больше не является и классическим национальным государством, поскольку с самого начала своего существования была интегрирована в наднациональное сообщество, следовательно, речь идет о постклассическом национальном государстве. Конфликт между демократией и нацией, отягощавший Веймарскую республику, не обязательно должен повториться. Он и не повторится при условии постоянного обращения к опыту первой республики, если вся Германия усвоит то, что Юрген Хабермас входе «спора историков» в 1986 г. назвал великим интеллектуальным достижением послевоенного времени: «безоговорочная открытость Федеративной республики по отношению к политической культуре Запада».

Задача этой книги — вписать Веймарскую демократию в контекст истории немецкого национального государства, этому подчинено все ниженаписанное. 14 лет первой германской республики были драматическим временем. Историк не должен пытаться лишить их этого драматизма. Точно также историк не должен отказываться от признания того, что в истории могут быть трагические ситуации, когда действующие лица, при всех их лучших побуждениях, например убежденные сторонники демократии и правового государства, больше не могут выбирать между «верными» и «неверными» решениями, а только лишь между тем, что кажется им большим или меньшим злом. Последствия выбора могут быть фатальными, но говорить об этом — не фатализм. Тот, кто ретроспективно задается вопросом об открытости исторических ситуаций, не может честно исключать того, что в конкретном случае они могут оказаться куда менее открытыми, чем это хотелось бы наблюдателю.

Некоторым читателям может показаться старомодной книга, в которой больше повествуется о событиях, чем о структурах. Однако структуры можно до определенной степени разглядеть внутри событий, а повествование может также обернуться анализом. Правда, в обоих случаях следует предполагать, что все изложенное в книге направляется стремлением найти ответ на заданный вопрос: как могли случиться события 1933 г.? Попытка ответить на него предпринимается только в конце книги. Насколько она убедительна — решать читателю.

Глава I

Противоречивое наследие

В марте 1921 г., ровно через два с половиной года после краха Германской империи, теоретик социал-демократии Эдуард Бернштейн, которому исполнился тогда 71 год, закончил свою книгу «Немецкая революция: ее происхождение, ход и последствия». Книга была его попыткой объяснить себе и современникам, почему революция в Германии пошла по менее радикальному пути, чем все великие революции в истории. Бернштейн назвал две основные причины умеренного характера немецкой революции. Первой стала степень общественного развития Германии. Чем менее развиты общества, гласил первый тезис Бернштейна, тем легче они переносят меры, направленные на радикальные изменения. «Однако чем разнообразнее внутреннее устройство общества, чем изощреннее разделение труда и сотрудничество всех его членов, тем выше опасность, что при попытке радикального переустройства его формы и содержания за короткое время, да еще и с применением насилия, жизнеспособности этого общества будут нанесены тяжелейшие повреждения. Независимо от того, отдавали ли себе в этом отчет ведущие деятели социал-демократии теоретически, но они осознали это исходя из реального опыта, а затем соответствующим образом направляли свою практику революции».

Второй причиной замедления революции Бернштейн назвал уже достигнутую Германией степень демократии: «Какой бы отсталой ни была Германия в важнейших вопросах политической жизни из-за продолжающегося существования полуфеодальных учреждений и могущества военных, все же в области государственного управления она достигла такой ступени развития, при котором уже простая демократизация имеющихся учреждений означала большой шаг к социализму. Зачатки этого процесса проявились еще до революции. Элементы демократии, которые удалось создать в империи, в отдельных землях и на местном уровне, под влиянием представителей рабочих, проникнувших в законодательную власть и систему управления, оказались действенным рычагом поддержки законов и мер, лежавших в русле социализма, так что кайзеровская Германия могла сравниться в этих областях даже с политически развитыми державами»^{1}.

Если коротко сформулировать основной тезис Бернштейна, Германия не была готова к радикальному обновлению, поскольку, с одной стороны, была слишком развита индустриально, а с другой — слишком демократична. Обратимся к первой части этого двойного аргумента. Все «классические» революции Запада — Английская XVII века, Американская 1776 г. и Французская 1789 г., на деле произошли еще до массового перехода к индустриальному способу производства, т. е. состоялись преимущественно в аграрных обществах. То же самое можно сказать и о великих восточных революциях, русской и китайской. В аграрных обществах большинство населения может длительное время самостоятельно обеспечивать себя важнейшими для жизни ресурсами. Радикальная смена государственного аппарата в таких обществах возможна без возникновения экономического и социального хаоса. Иначе обстоит дело в сложных индустриальных обществах с разделением труда. Существование большинства населения здесь настолько зависит от услуг государства и муниципалитетов, что распад общественных служб целиком парализует жизнь общества. Следствием этого становится, как удачно выразился современный историк Рихард Лёвенталь, враждебный революции «антихаос-рефлекс» индустриального общества^{2}.

Не обязательно было числиться сторонником Социал-демократической партии Германии большинства под руководством Фридриха Эберта, чтобы уже в конце 1918 г. прийти к тем же выводам, что и общепризнанный критик Маркса Эдуард Бернштейн, который в 1917 г. вышел из Социал-демократической партии Германии (СДПГ) в знак протеста против одобрения ею военных кредитов и временно присоединился к Независимой социал-демократической партии Германии (НСДПГ). Так например, газета «Друг народа», орган НСДПГ в Брауншвейге, писала 23 ноября 1918 г.: «Экономическая жизнь организована наподобие машины. Все части находятся во внутренней связи друг с другом… Организм цивилизованного народа невероятно сложен. Он не может преодолеть различного рода перебои, не распавшись через непродолжительно время»^{3}.

В том же духе высказывался в 1920 г. Генрих Штрёбель, ведущий представитель правого крыла независимых социал-демократов. «Диктатура советов и немедленная полная социализация были в Германии абсолютно исключены. Факт того, что крайне пролетарски настроенные левые вообразили себе, что смогут в точности повторить в Германии русский образец, был следствием губительного непонимания экономических и политических возможностей стран. В аграрной России, где лишь десятая часть населения существовала за счет промышленности, даже долгосрочный паралич и разруха индустриального производства не смогли довести страну до катастрофы. Рабочие, лишившиеся своих мест, нашли убежище в деревне или в Красной армии. Между тем в Германии за счет промышленности и торговли живут две трети населения — и как они смогли бы существовать, куда могли бы податься эти 40 миллионов человек, если бы опрометчивая, непродуманная социализация производства привела в ступор всю индустриальную систему?»^{4}

[1] «Вечная оговорка» (Ewigkeitsklausel или Ewigkeitsgaгantie) — правовая норма согласно статье 79, абзац 3 Конституции ФРГ, согласно которой определенные конституционные положения навечно защищены от изменений, вносимых в конституцию. — Прим, переводчика.