Обоз сдвинулся с места, и огромные колеса половецких веж протестующе заскрипели. Могучие тягловые волы неспешно тянули вежи, прикрытые со всех сторон легковооруженными воинами, полными решимости не подпустить нападающих к обозу ближе чем на полет стрелы. Воины, которых повел за собой князь путивльский, хотя тяжесть доспехов и не позволяла особо погонять коней, легко оторвались от основного отряда и ушли вперед.
Невысокий половецкий воин в легком доспехе и аварском шлеме, на котором красовалась непроницаемая для стрел и взглядов кованая личина, держался рядом с князем. Владимир Игоревич покосился через плечо и произнес, стараясь не обидеть:
– На прорыв идем, все копья и стрелы нашими будут. Выдержит ли доспех?
– Неужели прогонишь? – поинтересовался воин и поднял личину.
Князь увидел прекрасное лицо своей жены. Взглянув в глаза Гурандухт, Владимир Игоревич понял, что протестовать и запрещать бесполезно. Ханская дочь все равно все сделает по-своему.
– За мной держись, – сказал князь. – Спину прикрывать будешь.
– Не беспокойся, – ответила Гурандухт. – Вдовой мне еще становиться рано.
Один из половцев, наклонившись к путивльскому дружиннику, произнес тихо:
– Ну и девка! Достанется еще от нее вашему князю.
– Ничего. У нас в Путивле осталась княгиня Ярославна, так та норовом еще похлеще вашей будет!
– Яблоко от яблони недалеко падает, – заметил половец с явным восхищением.
Заметив движущийся обоз, часть бродников, безуспешно пытавшихся прорваться на холм, где оборонялись куряне, повернула навстречу.
– В россыпь, – приказал Владимир Путивльский.
Тяжеловооруженные воины разошлись в стороны от обоза, подставив мчавшихся бродников под обстрел лучников. На слетевших на землю всадников и забившихся в судорогах коней налетали скакавшие за ними, тоже падали, и наступательный порыв у бродников быстро угас. Некоторые уже рвали поводья, разворачивая коней обратно.
Владимир Путивльский услышал за собой металлический щелчок, почувствовал обдавшую правую сторону лица воздушную волну. Заметив, как один из бродников, уже далеко отъехавших, бессильно лег на гриву коня, явив небу толстое древко короткой стрелы, воткнувшейся в спинной хребет, князь обернулся.
Гурандухт невозмутимо прилаживала к седлу самострел. Поймав взгляд мужа, она пояснила спокойно:
– Не висеть же ему было без дела.
И то верно. Есть вещь – пользуйся! По-хозяйски. Женщины же – лучшие хозяйки, чем мужчины.
С усмешкой покачав головой, Владимир взмахнул рукой кверху, привлекая к себе внимание. После княжеская рука указала вперед, и, не нуждаясь в разъяснениях, тяжеловооруженная конница рванулась вперед, ощетинившись длинными иглами копий.
Что громче – треск ломающихся древков или хруст костей, не таких прочных, как стальные наконечники копий?
Что мучительнее – боль в ноге, отрубленной минуту назад, но словно связанной с тобой незримыми узами, или вид того, как убивают твоего лучшего друга, а ты не можешь помочь, принять смертельный удар на лезвие меча, на себя, в конце концов?
Что отвратительнее – разлетающиеся в стороны после удара булавы или боевого топора кости черепа и желтовато-кровавые ошметки мозга или выплескивающиеся багровой зловонной волной на переднюю луку седла внутренности из распоротого вместе с кольчугой живота?
Может, страшнее всего то, что в битве это просто не замечается?
Страшно – перестать быть человеком.
Человек – добр, тем и отличается от хищника. В бою же добрым быть нельзя.
Человеком быть – нельзя.
Навстречу Владимиру прорвался всадник в богатом пластинчатом доспехе. На голове всадника сиял позолоченный шлем с ярко начищенной серебряной иконкой на лбу.
– Вот и свиделись, брат, – сказал Владимир Путивльский.
Он отбросил в сторону копье и потянул из ножен меч.
– Поговорим?