Это презрительно-гадкое «немчик» почему-то покоробило Федосея более всего. Бандиты явно не знали с кем связались.
– Немчика? – ядовито переспросил чекист, с облегчением ощущая, что злость нашла нужное русло. – Покажу я вам немчика!
Сняв наган с предохранителя, он похромал к аппарату.
Яйцу досталось больше, чем человеку. Стеклянный верх раскрошился, разбитые пулями и падением осколки стекла, словно звериный оскал, сверкали на солнце. Трубы двигателя смялись и загнулись враскоряк, наподобие якорных лап.
Но даже в этом виде профессорское яйцо должно интересовать белобандитов не меньше, чем отсутствующий тут профессор.
Спрятать его?
Он попробовал стронуть яйцо с места, но вбитый в землю аппарат не шелохнулся. Федосей покачал головой. Спрячешь такое, как же… Да и не успеть. Испортить? Что там в силах голыми руками испортить человек, если аппарат со всего маху, себя не жалея, въехал в землю?
– Профессор! Эй, профессор! – заорал кто-то по-немецки. – Выходите к нам. Мы друзья!
Голос зовущего был высок, звонок, наверное, оттого, что кричавший нервничал. Наверняка и в его голове бродили мысли о самой середке СССР и двенадцатой годовщине Советской власти.
– Ага, – пробормотал Федосей, растирая ушибленную руку. – Друзья… Сто лет мне таких друзей не нужно…
Ладно, раз яйцо не спрятать, пусть послужит делу Революции по-другому. Пусть будет приманкой.
Покрякивая от боли, он повернулся, оглядывая позицию. Кусты, кусты… И не одного приличного ствола, за которым можно было бы укрыться от пуль. Пришлось удовольствоваться кустом волчьих ягод, из-за которого яйцо смотрелось как на ладони.
Малюков залег там и стал слушать приближающиеся голоса.
Первым до аппарата добрался какой-то мастеровой. Точнее, кто-то в одежде мастерового, но с наганом в руке.
– Аппарат! – радостно вскрикнул мастеровой, глядя вниз по склону. Чуть присев и разведя в стороны руки, он завертел головой, отыскивая пилота.
– Немец есть?
– Нет тут никакого немца…
На голос из оврага вылезли еще трое.
С минуту они ходили вокруг, пытаясь сдвинуть добычу с места упирались плечами, раскачивали. Четверым удалось то, что не удалось одному. Без криков бандиты раскачали железо и сдвинули его с места.
Федосей ждал. Когда, убрав оружие, белобандиты приподняли аппарат он, четырьмя выстрелами, положил всех.
– Не стрелять! – крикнул снизу невидимый командир по-русски и добавил еще кое-что для своих, матерно, а следом, перейдя на немецкий, с просительными нотками в голосе. – Профессор! Мы друзья! Коллеги!
Малюков оскалился. Те, внизу, никак не могли сообразить, что стрелять тут будет кто-то еще, кроме них самих. Дилетанты…
Федосей не стал их разубеждать. Пока его увещевали, он добежал до убитых и разжился еще одним наганом и горстью патронов. На его счастье, привычки врагов не отличались от его собственных.
Прятать покойников смысла не было. Второй раз враги на эту уловку не попадутся.
– Профессор! Выходите! Мы друзья!
Федосей неслышно, для себя, хохотнул.
Точно зная, что враги ниже него, улегся меж двух хилых стволиков и, приподнявшись на локтях, стал ждать.
Левее него, в десятке шагов за полосой кустов начиналась крутизна оврага. Он туда не смотрел и зря – едва не пропустил гостей. Те вышли к нему так, словно знали, где он устроился.
– Вон он, смотри…
Малюков вжался в землю, но тут же сообразил, что говорят не о нем, а о профессорском аппарате. Шаги приблизились. За разросшимися ветками ничего видно не было, только снизу, там, где вместо листвы из земли торчал сухостой, различались ноги в сапогах.